Он сохранял самообладание, чтобы избежать чувства вины, которое ему следовало бы испытывать. Если не вины, то, может быть, стыда, беспокойства или чего-то еще! Хаск мог только удивляться, как он все еще мог вести себя так глупо, сидя на вершине удобно расположенного камня, в то время как дракон сидел на золоте и выдыхал горящий дым из ноздрей, демонстрируя эгоистичную жадность и порок. Настолько незрелый и высокомерный, он продолжал притворяться, что его эго «очень чистое», оставляя беспокойство двум своим сообщникам, которые усердно работали, чтобы избавиться от тела, которое у них были под рукой.
Однако, как бы Аластор ни показывал это, его гнев горел, как обгоревший конец сигареты, ярко и опасно вспыхивая при вдохе и медленно испаряясь при выдохе дыма. Не приближаясь слишком близко к его лицу, иначе он мог бы подавиться дымом или обжечь кожу горячим концом.
Но сейчас он спокойно сидел на своем камне, докуривая вторую сигарету за это время и уже доставая из почти пустой пачки еще одну, чтобы прикурить.
С телом было бы легко справиться, если бы не тот факт, что оно сильно разлагалось. Аластору, конечно, пришлось нелегко. Хаску показалось, что он был слишком жесток с этим человеком и явно позволил ему пролежать без дела гораздо дольше, чем следовало. Прежде чем мальчик распался на части, ему нанесли огромное количество порезов, которые остались гноиться, образуя болезненные зачатки струпьев, все еще влажных от гноя. Ниффти половину времени приходилось прикрывать нос из-за запаха, от которого не могли избавиться даже несколько бутылок отбеливателя. Но, пожалуй, самым страшным ущербом было то, что у этого идиота не было языка: его бедный орган был сильно поврежден и превратился в такие лохмотья, что с языком его уже нельзя было сравнивать. Теперь во рту у него был только оторванный кусок мяса.
Возможно, это было к лучшему. По крайней мере, он не смог бы говорить. Не нужно было беспокоиться, поскольку бедняга был уже почти мертв.
Что их больше беспокоило, так это то, что другой человек, все еще находившийся в подвале, был еще очень даже жив.
Излишне говорить, что оставлять жертву живой и дышащей было слишком нехарактерно для Аластора. Черт возьми, он просто не делал этого раньше и даже не должен был делать. Аластор всегда был быстр в своих атаках, нанося удары прямо на месте, и ему требовалось не более нескольких минут, чтобы пролить немного крови. Вероятно, ему потребовалось бы на несколько минут больше, если бы произошла борьба.
Но борьбы с девушкой явно не было. Она была маленькой и хрупкой, руки ее казались изношенными от тяжелой работы и показывали некоторое напряжение. Возможно, она пережила несколько побоев в своей жизни, но, конечно, не было ничего, что могло бы помочь ей пережить бой, в котором Аластор, оставив ее окровавленной, в синяках и, возможно, с болью в одной или двух сломанных костях.
Как бы то ни было, ничто из этого не имело такого большого значения, как тот факт, что она была жива и у нее все еще был рот, чтобы плакать, или кричать, или немного хрипеть, если она достаточно постарается через кляп.
В конце концов, Аластор был умным человеком, и из всех людей он должен был понимать, что, как убийца, оставление кого-то живым в его доме может привести к катастрофе, если что-то пойдет не так. Даже тот, с кем он мог легко справиться, как эта девушка, могла найти выход, если бы представилась такая возможность. Когда дело доходило до такого дерьма, нельзя было рисковать.
И все же, хотя он должен был это знать, мужчина не поддался своему решению.
— У тебя хватает смелости сохранять такую уверенность, не так ли? — громко проворчал Хаск, даже не взглянув на Аластора. — Гребаный ублюдок.
Опустившись на колени напротив него над разложенными частями тела, Ниффти поджала губы и перевела взгляд на Хаска, затем нервно перевела его на Аластора. Он ясно услышал это язвительное замечание; его взгляд был пронзительным, как будто он представлял, как бросает ножи прямо в спину Хаска. Но ни слова не было произнесено; он просто спокойно поднес сигарету обратно к губам, затянулся и наполнил легкие никотином, чтобы не говорить.
— Да, будет лучше, если ты промолчишь, — продолжил Хаск в своей неприкрытой манере. — Одно слово твоей гребаной улыбки, и у меня возникло бы искушение стереть ее с лица земли.
— Ты определенно сейчас в настроении распускать язык, не так ли, Хаск? — Последовал резкий ответ, который был спровоцирован. — Не лучше ли было бы, если бы я оказал тебе ту же услугу, что сейчас оказываю этому ублюдку?
Хаску определенно хватило решимости сдержать свою угрозу. Терпение в это предрассветное время иссякало. Фактически, он буквально исчез в ту минуту, когда Хаск услышал шум за дверью Аластора. Вероятно, поэтому он без колебаний встал и, не обращая внимания на протест Ниффти, подошел прямо к Аластору и выбил сигарету из его руки, как будто это было опасное оружие.
— Сделай это, и я возьму то, что ты держишь, и засуну прямо между твоих глаз, — прошипел он прямо в лицо Аластору.
Смелое начало состязания потребовало от него подняться со скалы и дать отпор своему противнику. Аластор возвышался над Хаском на здоровую ногу, глядя на него ледяным взглядом сквозь прозрачные линзы очков в металлической оправе. Только из-за своего роста он был более устрашающим, но Хаск уже достаточно натерпелся от его дерьма, чтобы игнорировать всю ерунду и стоять на своем, оглядываясь на него с презрительной ухмылкой.
— Ты думаешь, я с тобой не справлюсь, крутой парень? Головорез из «Большого яблока» тебя избил, что мешает мне приставить к тебе другого?
Оскорбление было проигнорировано так же, как Аластор проигнорировал синяк, образовавшийся на его щеке, хотя унижение обожгло его настолько, что даже его слабость была очевидна. — Это был просто несчастный случай, — пробормотал Аластор. — И все из-за недоразумения, в котором даже не было моей вины. Он просто хотел указать пальцем на первого, кто пришел на ум.
— И кто сказал, что он не был прав сразу? — Ответил Хаск. — Ты общался с Большим Яблоком и его компанией, а теперь…
— Ты действительно думаешь, что я буду настолько глуп, чтобы иметь с ними дело? Ты хоть представляешь, как сильно я старался держать их подальше от себя, так же как стараюсь держаться подальше от них? Думаешь, я хотел, чтобы это произошло?
Как и следовало ожидать от человека, который в последнее время завязал со всей этой ерундой, Хаск не был слишком склонен говорить правду.
— Хорошо, — он ухмыльнулся и фыркнул, его раздражение заметно возросло. — Ты изо всех сил старался держаться подальше, и вот ты трахаешься с собственной дочерью этого человека а теперь тебе пришлось трахать «проблемных мальчиков», потому что один из них уже мёртв, и самое близкое, что они могут придумать, — это заснять гарлемский закат на он — это ты. И давай, блядь, не будем забывать о том факте, что теперь твоя маленькая подружка и ее друг почти готовы выломать твою гребаную дверь, потому что они знают, и что-то подсказывает мне, что это во многом связано с той сучкой, которую ты связал у себя в подвале. Если ты действительно старался «изо всех сил», то, черт возьми, у тебя это чертовски хорошо получается.
С его губ слетела такая пелена, что он был близок к тому, чтобы выпустить пар из ушей и выплюнуть перья. Однако это было сделано не только из-за слепой ярости и раздражения, но и из-за того, что он неделями, а возможно, и месяцами открыто выражал свой гнев, произнося тираду. Никогда прежде, за долгое время, прошедшее с тех пор, как он познакомился с Аластором Карлоном и помогал ему в осуществлении его замыслов, у него не было повода спорить с ним, но теперь, когда возникла проблема, и притом серьезная, было вполне разумно, что он это заслужил, чтобы высказать свое мнение и высказать свое мнение без цензуры.
И пока бармен разглагольствовал, Аластор уважительно молчал и ни разу не перебил его. Это не означало, что его стоицизм был не лишен обиды, поскольку он чувствовал себя серьезно оскорбленным мыслью, что он когда-либо хотел, чтобы все это происходило по его собственной воле. Необходимо было обосновать тот факт, что если бы он мог решить не допустить этого, он бы сделал это без малейшего колебания. Только он знал, насколько трудным был этот бой – бой, которого он не хотел.
— Поверь, если бы я знал, что все это произойдет, я бы не хотел, чтобы до этого дошло.
Аластор, как обычно, стиснул зубы в ответ, в знак одобрения и поощрения, но это было незаметно. Это звучало как слабое извинение, как будто что-то было сказано из вежливости, по ошибке, а не из искренней потребности поступить правильно.
— Допустим, я верю тебе и думаю, что ты «сожалеешь» о том, в какое дерьмо ты меня втянул. Но что потом? Что, черт возьми, ты собираешься делать теперь? Как, черт возьми, ты собираешься спасать свою жалкую задницу теперь, когда ее друг кричит на тебя из-за двери, потому что он знает, что ты сделал. И, если ты забыл, она была там. Она все слышала. Ты хоть представляешь, что это значит?
Тот факт, что улыбка могла оставаться на его лице, был для Хаска просто безумной идеей. Для него это было так, как будто Аластор просто пытался разрядить ситуацию и сделать вид, что никакого вреда не было причинено. Возможно, он ошибается в своих суждениях, учитывая, что всегда было непросто расшифровать то, что, должно быть, происходит в мыслях улыбающегося человека, и что улыбка всегда оставалась на месте, чтобы скрыть ее от посторонних глаз.
Но было ясно, что они, а точнее он, были уже на неправильном пути. Его якобы «холодная логика» уже подготовила почву для того, чтобы его абсурдные решения стали глупыми и бесполезными в худшем смысле этого слова. И это проявилось в том, что Аластор не ответил на вопрос, не требовавший ответа, потому что это было и так понятно всем присутствующим.
Они больше не были в безопасности даже в этой пустынной части обширных болот, окружающих Кресент-Сити.