− Куда же он мог пойти? – прошептала Алоди примерно в двадцатый раз за последние полчаса.
Она сидела перед Лили на лекции по Истории Магии, раздраженно склонившись к Вэнь. Они оживленно обсуждали отсутствие Джеймса Поттера.
Их призрачный учитель профессор Биннс, видимо, успел оглохнуть перед смертью. А может, ему было просто недосуг их отчитывать. Так или иначе он полностью игнорировал болтающих девушек, пока бубнил о Международной конвенции колдунов 1289 года.
− Был почти отбой, а он встал и ушел. Теперь пропустил завтрак и занятия!
Это было правдой: на лекцию по Истории Магии Джеймс Поттер не пришел. Как и Блэк, Петтигрю и Люпин, если уж на то пошло. К счастью для них, профессор Биннс не заметил и этого.
− В смысле, чепуха какая-то.
Лили, от скуки вертя перо, испытывала огромное искушение вставить, что, если Алоди хотелось предсказуемости, то стоило встречаться с кем угодно, кроме Джеймса Поттера – он же весь из себя загадочный парень. Но потом Лили вспомнила, что ей все равно. За последние несколько недель ей приходилось частенько напоминать себе об этом. Алоди и Джеймс начали встречаться вскоре после рождественских каникул, и Лили их внезапный роман очень раздражал. Не говоря уже о том, что Алоди была способна говорить в общежитии только об этом. А теперь и на занятиях.
− А вдруг он заболел? Вдруг он в Больничном крыле? – всхлипнула Алоди. – Или… если его исключили, отослали, и я его никогда больше не увижу?
− Ради всего святого, − пробормотала Лили, не в силах сдержаться. – Ты заметила, что остальных мальчишек тоже нет? Наверняка просто сбежали из-за какой-нибудь глупости, задержались допоздна и сейчас отсыпаются. Тоже мне, великая тайна.
Алоди резко обернулась, её светлые волосы подпрыгнули в такт движению.
− Я разве с тобой разговариваю?
Лили закатила глаза и без особого энтузиазма вернулась к конспекту.
Когда, наконец, прозвенел звонок на обед, Лили вышла из класса в компании Мэри. Её понимание Международной конвенции колдунов 1289 года ничуть не изменилось.
− Ну, лекция была, как и ожидалось, унылая, − сказала Мэри, когда они присоединились к толпе студентов, направлявшихся в Большой зал.
− Не… говори. Мозг… расплавился, − простонала Лили.
− Неужели мы слишком многого просим, желая, чтобы учителя были… ну хотя бы… живыми? По-моему, это довольно низкая планка для академической успеваемости, − фыркнула Мэри.
− На шесть футов ниже, чем полагается, − согласилась Лили. – Но это неважно. Теперь мы займемся моим любимым предметом: обедом. И будем изучать великую и благородную историю… поедания обеда.
− Так вот что ты изучаешь?
Лили искоса взглянула на подругу.
− Твой тон наводит на мысли о подтексте. Не хочешь пояснить?
− Я ни на что не намекаю. Просто кажется, что большую часть завтрака, обеда и ужина ты проводишь, изучая… своего парня. – Говорила она небрежно, но Лили знала, что вопрос больной. Она действительно почти каждую трапезу проводила за столом Рейвенкло. В конце концов, это был их с Энсоном шанс регулярно видеться, учась на разных факультетах. Она подозревала, что Мэри немного ревнует… но Лили несколько раз приглашал её составить им компанию, однако всегда получала отказ.
Тем не менее, когда они пришли в Большой зал, она решила попробовать еще раз.
− Я бы хотела, чтобы ты к нам присоединилась. Не понимаю, почему ты не хочешь.
− И пропустить следующую захватывающую часть пьесы: «Куда запропастился Джеймс Поттер»?
− Рейвенкловцы – хорошие ребята. Не знаю, что ты имеешь против них.
− Против них – ничего, − упрямо сказала Мэри. – Но с ними у меня нет ничего общего, да и чувствовать себя третьей лишней – так себе перспектива.
− Ты не третья лишняя!
− Все в порядке, Лили. Я большая девочка. И не обижаюсь.
***
Когда Лили подошла к столу Рейвенкло, Энсон уже был там, дружелюбно болтая с Флоренс и Финеасом. Они заняли ей место. Возможно, это мелочь, но не для человека, годами ощущавшего собственную чужеродность. Она искала свободное место за столом Гриффиндора, а в худшем случае обедала в пустом классе. Так что этот маленький жест для неё значил очень много.
Она скользнула за стол рядом с Энсоном и тут же включилась в разговор. Финеас жаловался на профессора Флитвика, Флоренс отчитывала его за грубость, а Энсон смеялся.
Яркие лучи зимнего солнца плясали в Большом зале, отражаясь от столов и сверкая на столовых приборах. Когда Лили потянулась за картофелем в мундире, она не сдержала улыбки, увидев блеск серебра на запястье.
Рождество в Коукворте было тихим, малозначительным и пустым, как и все праздники после смерти её матери. Петуния стала еще угрюмее, чем прежде, и ситуация только ухудшилась, когда рождественским утром прибыла большая сипуха и постучала клювом в окно, покрытое изморозью. Петуния заперлась в шкафу и отказывалась выходить, пока Лили не забрала небольшую посылку от совершенно спокойной птицы и не отправила её восвояси.
Это оказался подарок от Энсона: тонкий серебряный браслет с изящной подвеской в форме снитча. Лили носила его не снимая, испытывая чувство радостного трепета всякий раз, когда мельком замечала браслет на запястье. В эти дни она проводила почти все время с Энсоном, урывая краткие моменты в перерывах между уроками, «занимаясь» в библиотеке, находя иные укромные уголки в замке, обедая с рейвенкловцами или ужиная в Клубе Слизней… Её охватывало странное, неведомое прежде чувство: она была счастлива.
И еще более странное: из-за этого она испытывала чувство вины.
Нет, не вины. Не было никакого смысла винить себя. Но когда она возвращалась в замок, ей обычно требовалось время, чтобы мрак, окутывавший Коукворт, рассеялся. Каникулы были тяжелыми. Оставшуюся часть года её семья делала вид, будто жизнь продолжается, но Рождество было любимым праздником мамы. И никакое громкое исполнение гимнов в сочетании с бумажными гирляндами не могло скрыть тот факт, что все изменилось. Скорее, надломилось. И возвращение в Хогвартс, где её ждала яркая улыбка Энсона, было похоже на выход из темной пещеры и привыкание к страшному солнечному свету.
− Куда пропала? – тихо спросил Энсон.
− А? – Лили отвлеклась от воспоминаний и увидела, что он улыбается, глядя на неё сверху вниз. – Извини. Просто задумалась. О чем мы говорили?
− О Дирборне, − сказал Финеас, поедая бобы с картофелем.
− А что с ним?
− Сегодня он и впрямь заставил нас читать учебник. Просто… читать. А потом уселся за стол и хмуро уставился в газету. Это было… странно.
− Непривычно по сравнению с его обычными лекциями о том, как мы все умрем ужасной смертью, − небрежно обронил Энсон.
− Я слышала, он получил выговор от школьного руководства, − сказала Флоренс. – Они не одобряют его методы преподавания.
Для Лили это было новостью. Она заметила, что профессор Дирборн проявляет чуть меньше энтузиазма, нежели обычно, после праздника, но не придала этому особого значения, выползая из собственного праздничного уныния.
− Наверное, довел до слез кого-нибудь из Хаффлпаффа, рассказав о том случае в Лидсе.
− А что, − вмешалась Лили, − он не имеет права говорить о происходящем, лишь бы кто-то не расстроился? Они же все равно прочтут об этом в газете.
− Не говори глупостей, − Финеас шутливо помахал вилкой. – Хаффлпаффцы читать не умеют.
Энсон рассмеялся, а Лили – нет.
− Мне нравится профессор Дирборн, − решительно заявила она. – Он здесь единственный, кто не боится говорить правду.
− И все же, − Энсон добродушно пожал плечами, − если он, наконец, начнет давать материал к Ж.А.Б.А., я не стану слишком жаловаться.
− Кого волнуют экзамены, если ты мертв? – горячо спросила Лили, и Энсон нахмурился, вежливо озадаченный этой вспышкой.
Повисла неловкая пауза, потом Флоренс сказала:
− Ну, теоретически я могу помереть от Ж.А.Б.А. Я думала, после С.О.В. станет легче, но мне очень жаль, Лили, тебе нечего предвкушать.
Они перешли на другие темы, и Лили неловко поддержала разговор.
***
Она не могла не прокручивать эту сцену в голове во время послеобеденной лекции по Древним Рунам. Сегодня они работали над переводами, лежавший на столе свиток рунической бессмыслицы был абсолютно неинтересен, так что отвлечься было слишком легко. На самом деле, нужно было много чего обдумать.
Её расстроили бесцеремонные слова Энсона в ответ на новости о выговоре профессору Дирборну из-за его политических взглядов. Она думала, их взгляды на политику сходятся – в конце концов, его мать была магглорожденной. Но, поразмыслив, Лили поняла, что они никогда толком не обсуждали политику. Честно говоря, они никогда не говорили ни о чем серьезном. Когда они оказывались одни, у них находились дела поважнее разговоров, а в компании Финеас или Флоренс обычно перехватывали инициативу в общении.
Она покрутила перо, наблюдая за мерцанием маленького снитча на своем браслете. И вдруг прекрасное украшение показалось ей таким же неправильным, как игрушки на рождественской елке в её пустом, холодном доме. Способ отвлечься.
Но от чего? От привычки страдать? Она говорила себе, что хочет, чтобы этот год был другим, лучше, так и вышло. Почему же она решительно настроена быть несчастной? Почему бы ей просто не порадоваться жизни с красивым парнем, которому нравится её целовать? Какая разница, если у них не во всем совпадают мнения? Отношения с Энсоном были прекрасными, непринужденными и веселыми. Почему же она чувствует необходимость пойти и все усложнить?
«Это из-за поездки домой», − упрекнула себя Лили. Вот и все. Она вернулась из дома, впитала печаль, и теперь удовольствие от чего-либо казалось… чуть ли не предательством памяти о матери. Словно, будучи беззаботно счастливой, она забывала о ней, обесценивала потерю.
«Но она бы не хотела, чтобы ты грустила».
Это сказал ей отец после похорон, и Лили изо всех сил старалась скрыть свое чувство. Она старалась вести себя так, будто ничего не изменилось. В конце концов, прошло уже больше года с тех пор, как мать скончалась от болезни. Остальные, похоже, думали, что Лили пора уже оправиться, почему же она этого не сделала? Почему воспоминания все еще всплывают в самые неподходящие моменты? Почему стоит ей закрыть глаза, и она до сих пор видит себя, свернувшуюся калачиком на кровати матери, в то время как врачи суетятся в коридоре? Почему она до сих пор слышит глупые, легкомысленные байки о магии, которые шептала маме на ухо, бесполезные, не способные отодвинуть реальность губительной болезни?
Что привело её ко второму вопросу, занимавшему её мысли.
Как можно незаметнее Лили бросила взгляд через плечо в угол. Ремус Люпин сидел в одиночестве, сложив руки на столе и уткнувшись лицом в сгиб локтя. С минуту она наблюдала за ним, встревоженная. Вряд ли он был единственным, кто дремал. Профессору Бабблинг было безразлично, чем они занимаются, если они делают это тихо. Лили бы не задумывалась о нынешнем состоянии Ремуса, если бы он не выглядел таким бледным и измученным. Снова. Ей был до боли знаком этот взгляд. На протяжении нескольких месяцев она видела его на лице собственной матери. Это был взгляд человека, истерзанного неизлечимой болезнью.