Питер Петтигрю откровенно хандрил. На дворе стоял январь, до полнолуния осталось всего несколько недель, и он был единственным в компании, кто еще не стал настоящим анимагом.
Его не удивило, что Сириус и Джеймс справились первыми. Питер всегда знал, что они сильнее. Отрицать было бессмысленно: Питер понимал, что не так талантлив, как его друзья. Никто никогда не позволял ему об этом забыть. Поэтому он и ожидал, что сперва получится у них, и приветствовал любую помощь. Но всему есть предел. Больше они помочь ничем не могли. Остальное зависело от него.
«Давай, − подстегивал он себя, – докажи, что ты настоящий Мародер».
Была среда, утро первой недели после рождественских каникул, и, судя по храпу, наполнявшему тихую спальню, друзья все еще спали. Джеймс, возможно, уже поднялся – ему хватало глупости подрываться в безбожную рань и убегать по каким-то делам. Питер обычно спал до победного, но сегодня на него накатил абсолютно нетипичный приступ бессонницы, и он встал вместе с птицами. Уселся на кровати, скрестив ноги, закрыл глаза и попытался изменить разум.
Превратить во что-то, во что тот упорно отказывался превращаться.
Питер считал медитацию ерундой. Было очень трудно ни о чем не думать, тем более поводов для размышления у Питера было предостаточно. У него имелось несколько возражений по поводу все этой идеи «стать анимагами и тусить с оборотнем». Во-первых, это было незаконно. А во-вторых, он сомневался, что Джеймс и Сириус продумали всё.
Питер всегда немного побаивался Ремуса, когда видел его после полнолуния. В прошлом месяце тот вернулся с глубокой раной на щеке от челюсти до лба. Однажды Питер порезал себе руку ножом, когда строгал хвост саламандры для зелья, и мадам Помфри исцелила его за считанные секунды. Он спросил Джеймса, почему она не может проделать тот же трюк с Ремусом.
− Проклятые раны, понимаешь? – со знанием дела пояснил Джеймс. – Раны от когтей оборотня не заживают должным образом.
Ремус был не виноват, и Питер это осознавал. Но все равно его страшила мысль, что друг сделал это с собой, превращался в того, кто способен на подобное. Кто знает, что он может сделать с Питером?
Но эти проблемы меркли в сравнении с его Главным Страхом: превращением в анимага. Что, если он что-то делает не так? Что, если он навсегда останется в образе животного или обратится наполовину или полностью потеряет рассудок? Он читал книги. Там описывались всякие ужасы.
Хуже того: что, если у него получится, но он превратится в кого-то совершенно бесполезного? Например, в жука, или – упаси Мерлин! – кита? Что, если однажды вечером он будет сидеть в спальне, пытаясь медитировать и практиковать эту дурацкую невербальную магию, и вдруг превратится в кита, огромного, жирного, с хвостом торчащим до лестницы? Его придется извлекать из башни при помощи магии. Ему придется жить в озере с гигантским кальмаром. О, а вон бедный кит Питер, скажут они, брось ему тост, жалко же.
А, блин. Ничего. Он не должен думать ни о чем.
Питер недовольно сморщил нос и попытался сосредоточиться на храпе Ремуса. Храпел Ремус ужасно, но хуже всего было то, что он не верил никому, когда они ему это говорили. Он сидел, весь из себя высокий и величественный, и настаивал на том, что это, должно быть, Сириус. Сириус тоже храпел, но не так мощно, как Ремус.
Где-то вдалеке ухнула сова. Питер испуганно вздрогнул, затем юркнул под одеяло, прячась подальше от… стоп, что?
Его взгляд заметался; мир под простынями вдруг показался намного больше, а он сам намного, намного меньше. Он вывернул шею, чтобы взглянуть на себя. Маленькие лапки, длинный хвост… Милостивый Мерлин, у него получилось.
Сердце бешено колотилось, мозг лихорадочно работал, он вдруг очень остро ощутил тонкие чувствительные усики на щеках. Он шмыгнул носом.
Ладно, ладно… По крайней мере, он в своем уме. Он по-прежнему Питер. Уже что-то. И он не стал китом! Он стал… крысой.
Надо же.
Прежде, чем он обдумал это изменившимся сознанием, из-за штор кровати послышался голос Сириуса:
− Чем там, черт побери, занят Питер? Мы из-за него завтрак пропустим.
− Ну разбуди его, − беззаботно отозвался Джеймс.
Питер предположил, что, наверное, отключился во время медитации… Ему было интересно, который час, но вряд ли сейчас получилось бы взглянуть на часы, поэтому он сосредоточил энергию на человеческой форме, как говорилось в книгах, и… и… ничего не произошло.
− Эй, Питер! – позвал Сириус. – Вставай, великий лентяй.
Питер снова попытался превратиться обратно. И снова, и снова, и снова…
«Нет. Нет, нет, нет, нет».
Сбылся его худший кошмар. Он не мог превратиться. Он застрял… застрял в крысином обличье.
В этот момент Сириус распахнул шторы на кровати. Питер смотрел на него маленькими крысиными глазками-бусинками. Друг казался ему огромным.
− Чт… его тут нет, − нахмурился Сириус.
− В каком смысле – нет? Он же никуда не уходил.
− Но его тут нет. Смотри, кровать пуста… Почему у него под подушкой крыса?
Питер отчаянно пискнул.
− Крыса? – переспросил Джеймс, выглянув и прищурившись.
− Вы идете или как? – донесся с лестницы голос Ремуса.
− Ты же не думаешь… − медленно произнес Джеймс, наклоняясь вперед, чтобы рассмотреть крысу-Питера.
− Погоди, Ремус! – крикнул Сириус. – У нас тут Пит запропастился.
− Что? – теперь появился и Ремус. – Вы о чем… Откуда здесь крыса?
− Вот именно, − понимающе кивнул Джеймс. – Питер? – осторожно окликнул он. – Это ты?
«Да! Да, это я, я застрял, помогите, помогите!», − пытался сказать Питер, но, естественно, получился лишь отчаянный писк.
− У него получилось! – торжествующе воскликнул Джеймс, а Сириус расхохотался. – Получилось, получилось!
− О боже, − слабым голосом произнес Ремус.
Вдруг у Питера все внутри перевернулось – Сириус поднял его за хвост и осмотрел.
− Мы уверены, что это он, а не какой-то чрезмерно болтливый грызун, забравшийся сожрать наши конфеты?
− Питер, − сказал Джеймс, − если это ты, э-э… пискни три раза.
Питер подчинился, отчаянно раскачиваясь перед их плывущими лицами.
− Это он.
− Отпусти его, Сириус, − сказал Ремус.
Питер плюхнулся обратно на кровать.
− Крыса, − произнес Сириус, в его голосе смешались удивление и презрение. – Не знаю, как это поможет нашей затее с оборотнем, но ладно, позже отпразднуем. Давай, Питер, превращайся обратно. Пора идти.
Питер жалобно пискнул.