Вежливо, но без улыбки, Малфой встретил её у входа в поместье, несмотря на то, что она не сообщила ему о времени своего прибытия, и провёл по коридору. Гермиона всё ещё была в своей министерской мантии, а Малфой был одет в белую оксфордскую рубашку, чёрные брюки и блестящие кожаные туфли, которые были на нём при прошлом визите. Заметив это, Гермиона задумалась, как можно назвать место, где приходилось носить обувь внутри дома, но Малфой, казалось, не обращал никакого внимания на собственную одежду.
А затем они сели рядом друг с другом в гостиной, так же, как и раньше. Взгляд Малфоя метался между Гермионой и зажжённым камином: на девушку он смотрел с интересом, на огонь же, напротив, — задумчиво и угрюмо. Пламя мерцало, отбрасывая танцующие тени на стены, отражая волны мыслей, которые, казалось, приливали и отливали, подобно морю в шторм. Нахмуренный лоб сигнализировал о том, что Малфой о чём-то напряжённо размышлял, и не первый раз Гермиона задавалась вопросом, о чём он думал.
Тишина была неловкой, тянулась так долго, что вскоре её нарушило громкое и непрерывное тиканье часов. Оглянувшись, она действительно смогла разглядеть напольные часы у противоположной стены, которые она никогда раньше не замечала. Иронично, что в моменты пыток в этой комнате, во время которых она не могла точно сказать, прошли ли секунды, минуты или дни, часы громко и зримо отсчитывали секунды. Тогда их тиканье затмевали её крики и смех Беллатрисы.
Всё ещё не зная, как преодолеть неловкость от того, что им нечего сказать друг другу, Гермиона сложила руки на груди, оглядела комнату и обнаружила, что кресла не было.
— Что случилось с креслом?
— Унёс в другую комнату.
— О… Почему?
— Плохие воспоминания.
Гермиона подумывала о том, чтобы разглядывать комнату дальше и комментировать изменения, но хмурое выражение лица Малфоя подсказало ей, что, возможно, не следовало этого делать, поэтому она просто кивнула, когда он повернулся к ней. Мужчина взволнованно провёл пальцами по волосам, а затем откинулся на спинку дивана, положив на неё голову. Теперь его взгляд нашёл убежище в узорах потолка, словно ища спасения от беспокойства, которое нависало вокруг них, словно туман.
— Люстра тоже пропала, — добавила она, проследив за его взглядом и заметив её отсутствие.
— Да, спрятал на чердаке.
— По той же причине?
— Да, по той же причине, — сказал он сухо.
Малфой переместил люстру из-за неё? Прошло слишком мало времени, чтобы обдумать ещё какие-то варианты, найти причины и понять мотивы его поступков. Гермиона не спросила и об этом, хотя слишком боялась, что он ответит так же холодно, как и раньше.
— Тебе следует вернуть всё на свои места.
Раздражённый, он повернулся к ней, прищурился и резко спросил:
— Почему?
— Это просто мебель. Неодушевлённые частички материи. И хотя люстра была помпезной, она в то же время была довольно роскошной и красивой.
— Красивой? — нахмурился он, не веря ни единому слову.
— Да. Красивой. Я была бы рада увидеть её снова, — настойчиво повторила она.
Но это напомнило ей кое о чём.
— Кстати, о красоте. — Она достала из своей бисерной сумки рубиновый браслет и протянула его Малфою. — Извини, я забыла снять его в прошлый раз. Клянусь, это было не нарочно.
— О-о-о, — протянул он, явно удивившись. Тем не менее, он проигнорировал её протянутую руку. — Оставьте его себе.
— Нет, — запротестовала Гермиона, — я не могу. Я не поэтому… Я просто оставлю его здесь.
Неловко и осторожно, она положила браслет на журнальный столик перед ними. Малфой больше никак не отреагировал. Каждая мимолётная секунда была наполнена невидимым давлением, тихим отчаянием, желанием преодолеть образовавшуюся пропасть.
— Ну, эм… — начала Гермиона, желая прикусить язык. — Как дела?
Малфой посмотрел на неё так, словно хотел столкнуть её со скалы. Или же себя — она не была уверена точно. Слабые попытки Гермионы найти общий язык явно не вызывали доверия, и, похоже, Малфой тоже боролся с непривычным ощущением присутствия рядом с ней.
Кого она обманывала? У них с Малфоем не было ничего общего, кроме возраста, школы и парализующей скорби из-за пережитых пыток Пожирателей смерти. Неужели Гермиона думала, что её искреннее желание счастливого гармоничного мира заставит его быть милым и добрым с ней? Возможно, их прошлое действительно было пропастью, которую изначально не суждено было преодолеть.
Как будто прочитав её мысли, Малфой поднял голову со спинки дивана, сел и спросил:
— Ты была первым человеком, с которым я полноценно поговорил за последние месяцы, ты знала это?
Груз свалился с её плеч. Это был Малфой, которого она встретила в прошлый раз. Это заставило Гермиону улыбнуться на мгновение, прежде чем она вспомнила вопрос и покачала головой.
Мысли Малфоя, казалось, уплыли куда-то далеко, и, когда он снова заговорил, она не была уверена, разговаривал ли он с ней или с самим собой.
— Пару недель назад я чуть не упал с трибун на поле для квиддича, когда поскользнулся на мокром куске дерева. Вывихнул лодыжку. И тут меня осенило. Если бы я умер, никто бы не нашёл моё тело. Эльфы, которых я нанял, чтобы ухаживать за садом, не видели бы причин приходить на поле, ведь там нет работы для них. Возможно, птицы съели бы мой труп. Совы, павлины, соколы — кто знает. Возможно, затем опубликовали бы одну статью в газете: Драко Люциус Малфой, последний из четырёх чистокровных родов, умер в одиночестве в своём поместье. Вот и всё моё наследие. Всем бы было всё равно, все, кому было дело, ушли или умерли. Крэбб, Гойл, Снейп, мои родители…
Гермиона не знала, что ответить, поэтому ничего не сказала. А дело было в том, что она могла себе это представить: его труп под квиддичными трибунами, разорванный на части его соколами и бродячими животными, раздутый дождём; его бледные волосы, покрывающиеся плесенью. Она могла себе это представить так, как никогда бы не смогла до войны. Её мозг сгенерировал все необходимые картинки, чтобы нарисовать вид трупа Малфоя, как будто это уже произошло. Он даже не преувеличивал — кто будет его искать? Они все были просто рады, что он больше не появится на улицах магического Лондона, по крайней мере, ещё пару лет точно. Люди до сих пор оплакивали родных, погибших в этой войне, и его смерть вряд ли бы задела кого-то. Как бы одиноко ни чувствовала себя Гермиона, её смерть будет оплакана многими, а тело — обнаружено максимум через несколько часов.
Только тогда Малфой снова посмотрел на девушку.
— Разве это не жалко?
Его вопрос звучал как угроза, как проверка. Поэтому ли он пригласил её обратно? Почему он приложил столько усилий, чтобы она пришла?
Малфой холодно прищурился, когда она не ответила.
— Какое же тогда твоё оправдание, что ты снова сюда пришла? Из всех людей — ко мне.
Гермиона инстинктивно подняла подбородок и с достоинством встретила его холодный взгляд.
— Мне не нужно искать оправдания за выбор, который я делаю.
Ей потребовалось недюжинное усилие, чтобы выдержать его пристальный взгляд, но её не смутило, что он следил за каждым её движением.
Через минуту Малфой цокнул языком и откинулся на спинку дивана, положив одну ногу на колено.
— А где ты вообще живешь? — спросил Драко. — Кстати, предупреждаю: вся почта, отправленная из поместья и в поместье, отслеживается Министерством. У меня не было твоего адреса, поэтому я отправил сову в твой отдел.
— Нигде… или больше я… живу где-то между двумя домами. Сейчас большую часть времени провожу в Норе.
Он кивнул в знак благодарности. Был ли он когда-нибудь в Норе? Был ли он всё-таки одним из нападавших Пожирателей смерти на свадьбе Билла?
Игнорируя тёмную мысль, она продолжила:
— И я также живу на площади Гриммо, в старом доме Блэков. Ты когда-нибудь там был?
Драко покачал головой.
— Нет, но я слышал о нём от своей матери. Почему ты живёшь на два дома?
Гермиона сглотнула.
— В этом есть какой-то символизм. На пятом курсе Орден Феникса использовал площадь Гриммо как штаб-квартиру. Дамблдор был хранителем тайны. Теперь это место, в основном, напоминает мне обо всех людях, которые там жили, а затем умерли. Сириус, Люпин, Фред, твоя кузина Тонкс, — вздохнула она. — Это довольно мрачное и грязное место, полное паразитов и плесени — дом постоянно сопротивляется уборке, — но хуже всего — это сморщенные головы бывших мёртвых домовых эльфов, запах тёмной магии и эти жалкие портреты Блэков.
— Я тоже из рода Блэков, — усмехнулся Малфой, и его прежнее холодное настроение постепенно отогревалось.
— Ну, ты не оскорбляешь меня и не называешь грязнокровкой. По крайней мере, больше не будешь. — Гермиона мельком взглянула, чтобы посмотреть, как он отреагирует на слово «грязнокровка», но он лишь стоически ждал, когда она продолжит. — Мы все провели там лето перед пятым курсом и помогали ремонтировать дом, пока Орден планировал свой следующий шаг. После смерти Сириуса дом перешёл в наследство Гарри вместе со всеми вещами и домовым эльфом. В последний год войны нам снова пришлось скрываться, поэтому мы провели месяц на площади Гриммо. Только мы трое, прежде чем Яксли нашел способ проникнуть внутрь. После этого мы жили в палатке.
— Яксли, — медленно сказал Драко. — Я слышал, что он искал там какие-нибудь зацепки, куда бы вы могли отправиться. Сивый учуял запах одежды, которую ты оставила, чтобы выследить тебя позже. Но, похоже, ты была хорошо подготовлена.
Гермиона содрогнулась при мысли о том, как Сивый обнюхивал один из её любимых шерстяных кардиганов, который, как она знала, она забыла в спешке.
— Мы хотя бы попытались быть хорошо подготовленными, — объяснила она. — Более года я держала почти всё, что у нас троих было, в этой бисерной сумке именно по этой причине. Честно говоря, у меня до сих пор там большая часть моих вещей, как ты мог догадаться по моей… панической атаке.
Лицо Драко не дрогнуло.
— Ну, в любом случае, после битвы за Хогвартс, после смерти Волдеморта никто из нас толком не знал, куда идти, поэтому мы вернулись на площадь Гриммо для начала. Когда Гарри снова сошёлся с Джинни, она практически сразу же переехала к нему. Но сейчас они много ссорятся, а затем громко мирятся, поэтому я стараюсь не путаться у них под ногами и проводить больше времени в Норе, в старой комнате Джинни.
— А Уизли?
— Рон теперь тоже проводит большую часть своих дней в Норе. После смерти Фреда и после того, как мы годами беспокоились друг о друге, вся семья просто наслаждается обществом друг друга. И, как это свойственно их большим сердцам, они тоже считают меня частью своей семьи. Тот факт, что я встречалась с Роном, только облегчил ситуацию — у Молли было предвзятое отношение ко мне в прошлом, я думаю, но после того, как я, по сути, заботилась о Роне и Гарри в течение года и, по её словам, поддерживала их жизнь, она поменяла своё мнение, и я тоже не могу представить себе жизнь без них сейчас.
— Ты спасла им жизнь, — фыркнул Драко, возможно, вспомнив шутку, которую она не поняла. — Итак, вы с Уизли…
Гермиона не знала, почему она позволила ему расспрашивать её, но думала, что это лучше, чем просто сидеть и молчать. Если он действительно хотел использовать эту информацию против неё, ему нужно было только прочесать газеты и дрянные журналы, а не выпытывать у неё лично.
— Мы с Роном расстались. Но я по-прежнему в основном остаюсь в Норе, хотя и провожу некоторые ночи на площади Гриммо, чтобы дать ему немного личного пространства и самой немного побыть в тишине. Да, вот в чём дело. В конечном счёте, я чувствую, что не хочу проводить слишком много времени ни в одном из этих домов.
— И каковы же тогда твои долгосрочные планы?
Теперь он, казалось, искренне любопытствовал.
— Я коплю деньги, чтобы купить собственное жильё, но Лондон — это дорого, — призналась она. — Не знаю, известно ли тебе это, но… — она проглотила боль и продолжила: — Но перед тем, как мы бежали от войны, я стёрла память своим родителям. Теперь они живут в Австралии и даже не помнят, что у них была дочь.
Она не стала смотреть Драко в лицо, чтобы увидеть его реакцию, а вместо этого продолжила:
— В любом случае. В финансовом отношении эта ситуация заставляет меня начать жизнь практически с нуля.
— У меня есть квартира. На самом деле, несколько, все пустые, если тебе нужно место для проживания, пока я здесь заперт, — предложил он, и Гермионе потребовалось несколько минут, чтобы осмыслить его предложение. Его предложение жить, ни копейки не отдавая за жилье, в одном из его домов. Как будто они были близкими друзьями или… как будто она, героиня войны, собирала милостыню.
— Что? Нет! — запротестовала Гермиона. — Я не поэтому тебе это рассказываю.
Малфой только пожал плечами.
— Они всё равно мне не нужны.
— Мне не нужна… — начала она, не зная, как закончить предложение. Мне не нужна милостыня. Она прочистила горло. — Я не хочу… — Я не хочу, чтобы ты меня жалел. Я не хочу использовать тебя. Я не хочу брать то, чего я не заслужила.
Не зная, как объяснить свои чувства, не раскрывая слишком многого, она просто прекратила попытки.
Малфой же, с другой стороны, просто пожал плечами.
— Ладно.
Затем, поёрзав на диване и слегка повернувшись к ней, он задал ещё один вопрос:
— Что вообще случилось с тобой и Уизли? Вы расстались. Почему всё так закончилось?
— Я не уверена, что ты — тот человек, которому я могу это рассказать.
— Почему нет?
— Ты называешь его Уизли.
— Но он же Уизли? Поттер — это Поттер. Ты — Грейнджер. А я — Малфой.
— Да, но есть только одна Грейнджер, один Малфой и один Поттер, но есть семь… нет, подождите… шесть… Уизли. — Она сглотнула. На мгновение она забыла о Фреде. Гермиона всё ещё считала благословением то, что её разум мог время от времени не думать о смерти Фреда. — Пожалуйста, называй его просто Роном. К тому же, я думаю, странно, что ты всё ещё называешь меня Грейнджер. И, если ты не против, я бы тоже хотела называть тебя просто Драко.
— Гермиона… — медленно произнёс он, словно пробуя слоги на вкус, словно его язык с трудом мог их произнести. Называл ли он её так когда-нибудь? Гермиона попыталась вспомнить, но ничего не нашла среди воспоминаний.
Малфой — не Драко — покачал головой.
— Слишком странно. Кто вообще в здравом уме называет своего ребёнка Гермионой? — воскликнул он и продолжил, прежде чем она успела возразить: — Так вот, насчет тебя и Рональда…
Гермиона скрыла свой смех за кашлем.
— Рон и я… — она колебалась. — Обещай, что ты не будешь смеяться или использовать то, что я скажу, против меня!
Она молча посмотрела на Драко — странно было думать о нём как-то иначе, чем как о Малфое, — не столько для того, чтобы вытянуть обещание, сколько для того, чтобы изучить его выражение лица. Это скажет ей больше, чем его слова.
— Если моё слово что-то для тебя значит, то хорошо. Я не буду использовать эту информацию против тебя, — спокойно сказал он.
Гермиона кивнула и начала рассказ:
— Чем глубже я копаю, тем отвратительнее становится, и, возможно, мне неприятно это слышать. Но ты, Пэнси, Миллисент Булстроуд… как вы дразнили меня…
Зачем это скрывать? Он мог думать сколько угодно, что он преуспел в своих издевательствах, потому что правда была в том, что он действительно преуспел. Но… у неё больше не было сил беспокоиться о внешности, не сейчас… не после… В конце концов, её внешность никогда не была важна, не так ли?
— То, как ты дразнил меня по поводу моих зубов, моих густых волос, заставляло меня чувствовать себя очень неловко и неуверенно по поводу своей внешности, своей привлекательности или же её отсутствия.
Малфой выглядел так, будто хотел что-то сказать, а Гермиона не хотела видеть стыд в его глазах: у неё не было настроения. Не сегодня.
— Нет, пожалуйста, оставь извинения при себе, ведь теперь я знаю, что дело было не в моей внешности. Вы бы нашли повод посмеяться, даже если бы я выглядела как вейла, сошедшая с небес.
Решив просто закончить разговор — Малфой ведь тоже чувствовал себя уязвимым в прошлый раз, — она выбрала честность. Разве быть открытым и искренним — это не то право, за которое она боролась на войне? Разве уязвимость не делала её похожей на человека?
Она вздохнула и объяснила, наполовину себе, наполовину ему:
— Тем не менее, в то время я чувствовала, что, по крайней мере, мои друзья должны были находить меня привлекательной. Они были парнями. Но никто из них не пригласил меня на Рождественский бал, потому что они хотели настоящее свидание. И всякий раз, когда Рон, который всегда так красиво распинался о девушках, которые ему нравились, а он, казалось, нравился мне, — это было больно. Видя его с Лавандой, я чувствовала себя очень неуверенно. Не говорю ничего плохо о покойной, и у неё были свои хорошие стороны, но, с моей точки зрения, она была немного поверхностной и довольно настойчивой.
— Тщеславной, наивной, прилипчивой… и глупой.
— Ну… твои слова — не мои, — прорычала она, вспомнив, что Парвати и Лаванда когда-то обсуждали, как Браун переспала с Малфоем на шестом курсе, чтобы отомстить Рону. Насколько Гермионе было известно, Рон так и не узнал, а Лаванда унесла этот секрет с собой в могилу.
Возвращаясь к реальности, Гермиона снова прочистила горло.
— Но да, Лаванда во многом была полной противоположностью мне. Так что… ну… я ревновала. Мне было больно, и я чувствовала себя отвергнутой. Но у Рона были свои причины, так что я не могу его винить. Я имею в виду, нам было всего шестнадцать.
— Тогда почему ты с ним встречалась? — спросил он, не насмехаясь, а с любопытством.
— Потому что, помимо всех детских фантазий, Рон стал моей опорой во времена войны. Он был со мной в течение многих лет, мы сражались вместе на стороне Гарри. Гарри выпало на судьбу множество несчастий, но Рон и я решили быть с ним рядом. Ты должен знать, что никто в целом мире не мог понять сильнее, чем Рон, каково это — спасти жизнь Гарри.
— Значит, ты выбрала себе правильного друга в лице Поттера, — фыркнул Драко. — Приключения Поттера едва не погубили тебя.
— Ты думаешь, это были его приключения? — Гермиона уставилась на него. — Они были нашими, они были моими. Ты знал, что на первом курсе Гарри и Рон спасли меня от тролля? Это было наше самое первое приключение, и всё благодаря мне.
— И это заставило тебя быть перед ним в долгу все эти годы?
— Нет! Ты идиот. Тебе, должно быть, кажется, что Гарри выбрал свою судьбу, выбрал быть героем, но у него не было права голоса. Гарри не выбирал ни свою жизнь, ни то, что Волдеморт убил его родителей, ни то, что ему пришлось в буквальном смысле умереть, чтобы остановить Волдеморта. Он не выбирал стать знаменитым, чтобы попасть в книги по истории, в газеты, в колонки сплетен, он не выбирал, чтобы его называли Избранным. Кто бы вообще это выбрал? Волдеморт. Он убил его родителей, он подарил ему эту неизбежную судьбу. У Гарри никогда не было выбора.
— Ну, не всегда. Поттер всегда оказывался там, где ему не следовало бы. Каждая тайна, которую можно было разгадать, каждая драка, случавшаяся в школе… пока все спали в своих постелях, он был там, искал неприятности… — начал Драко.
— Подумай хорошенько, — раздраженно вмешалась Гермиона. — Возьмём первый год: Флоренс, кентавр, сказал Гарри, что это Волдеморт хотел заполучить философский камень, а Гарри, которого никто не любил в детстве, каждый день помнил о потере родителей и хотел помешать Волдеморту убить его и кого-либо ещё. Что бы ты сделал?
— Рассказал какому-то взрослому? — заявил Драко, как будто это было очевидно.
Гермиона фыркнула и закатила глаза, и даже этого, похоже, было недостаточно, чтобы показать её глубокое разочарование.
— Мы пытались поговорить с Хагридом, но он сказал, что никто не сможет преодолеть защиту камня. Мы пытались поговорить с МакГонагалл, но она тоже не восприняла наши опасения всерьёз. Мы пытались поговорить с Дамблдором, но в тот день его не было в школе, поэтому Гарри чувствовал, что больше никто не заботится о том, чтобы остановить Волдеморта. Так что, да, мы добровольно охотились на Квиррела, но на самом деле это было только потому, что взрослые, с которыми мы пытались поговорить, которые должны были позаботиться об этом, ничего не сделали.
Драко был погружён в свои мысли, но продолжал внимательно слушать.
— На чём мы остановились? Ах да, мы с Роном… — продолжила она. — Рону пришлось сражаться вместе с Гарри в партии огромных волшебных шахмат, потому что Рон — это Рон. Потому что Рон бесстрашен — я знаю, ты, вероятно, не согласишься, — добавила Гермиона, замечая сомнение на лице Драко. — Но какой одиннадцатилетний ребёнок пожертвует собой ради призрачного шанса, что другой одиннадцатилетний ребёнок сможет остановить того, кто собирается украсть философский камень?
Драко ничего не сказал, но, по крайней мере, у него хватило приличия выглядеть хотя бы немного раскаивающимся.
— На втором курсе я оказалась парализованной взглядом Василиска, а Джинни открыла Тайную комнату. Моё приключение. Это была моя идея — сварить Оборотное зелье, чтобы проникнуть в гостиную Слизерина и расспросить тебя…
— Подожди, что? — вмешался Драко. Он забыл о сдержанности и теперь сидел напряжённо, прокручивая в голове слова Гермионы. Ах да, он ведь не знал об этом.
Гермиона рассмеялась.
— У Гарри была теория, что ты — зловещий наследник Слизерина, и он устал от подозрений, поэтому мы хотели узнать правду. Поскольку мы не могли просто подойти к тебе и спросить, у меня возникла идея сварить Оборотное зелье в туалете плаксы Миртл и замаскировать Гарри и Рона под Крэбба и Гойла. Это заняло у нас месяц, но затем мы накачали твоих друзей снотворным, чтобы украсть немного их волос. Само собой разумеется, что теория Гарри была ошибочной. — Гермиона пропустила часть, где она превратилась в полудевушку-полукошку.
— Эти мелкие ублюдки… — прошипел Малфой, прежде чем добавить: — И… ты сварила Оборотное зелье уровня ЖАБА на втором курсе? На это уходят месяцы!
Гермиона снова хихикнула и, игнорируя удивлённое выражение лица Малфоя, продолжила свой рассказ более серьёзным тоном:
— Я даже проникла в кладовку Снейпа. В любом случае, после того, как меня парализовало, а Джинни пропала, мы сделали то, что сделал бы ты: мы поговорили со взрослыми. Они ничего не сделали, а Локонс даже попытался проклясть Рона и Гарри. Так что да, снова Рон и Гарри были единственными, кто попытался спасти Джинни. Гарри и Рон взяли на себя ответственность, потому что никто из взрослых её брать не захотел.
Гермионе не нужно было добавлять, что сам Драко громче всех обвинял Гарри в том, что тот — наследник Слизерина. То, как Драко ёрзал на диване, говорило ей, что он это прекрасно помнил.
— Тем не менее. На третьем курсе все говорили Гарри, что его хочет убить серийный убийца Сириус Блэк, человек, который предал родителей Гарри и, как предполагалось, всё ещё служил Волдеморту после десятка лет, проведённых в Азкабане. И снова только мы всё выяснили, сразились с оборотнем, столкнулись с Пожирателем смерти Питером Петтигрю, а взрослые ничего не сделали.
Четвёртый год. Гарри никогда не бросал свое имя в Кубок Огня. Это сделал Бартемиус Крауч. Гарри не выбирал быть чемпионом — не то чтобы кто-то ему верил. В конце концов, из-за этого Седрик Диггори должен был умереть. Гарри снова оказался под ногами Волдеморта, сражаясь за выживание, преданный человеком в лице Аластора Грюма, который завоевал его доверие. Очередной взрослый, который нас разочаровал. Люди говорили, что мы несправедливо пренебрегаем правилами и предпочитаем игнорировать их, обвиняя других в несоблюдении этих же правил. Но они были придуманы, чтобы защитить нас, хотя были совершенно бесполезными. Взрослые, которые их установили, должны были уберечь нас от необходимости когда-либо нарушать какие-либо правила. Аргх, это так меня бесит.
— А я думал, что это только у меня проблемы с гневом, — сказал Малфой без злости, в его голосе звучало даже раскаяние.
— К пятому году, — продолжила Гермиона, игнорируя его комментарий, — все думали, что Гарри лжёт, твердя, что Волдеморт вернулся. Какой из взрослых учил нас защищать себя, когда Амбридж преподавала и саботировала Защиту от Тёмных Искусств? Ни один. Какой взрослый поверил нам, когда мы думали, что Сириус был пойман Волдемортом в Отделе Тайн? Ни один. Да, Снейп действительно послал подмогу, но в тот момент, в наших глазах, он просто стоял там и притворялся невежественным, так как мы могли знать? Даже Дамблдор игнорировал нас весь год. И результатом этого стало то, что Сириус умер, потому что никто не помог нам с ним связаться!
— Я тоже был не на той стороне, помогая Амбридж…
— Я знаю. Это осталось в прошлом. — Гермиона отмахнулась от его замечания, не желая продолжать этот разговор.
— Очевидно, нет. Ты сердишься, и не пытайся доказать мне обратное, — сказал он, хотя и с горечью в голосе.
— Ты что, не понимаешь? — фыркнула Гермиона. — Конечно, я злюсь! Мы были детьми, мы все были! Мы не должны были знать, каким взрослым можно доверять, какие взрослые будут нас использовать, какие нуждаются в нас, кто прав, а кто нет. Ты тоже был ребёнком. Ты должен был доверять своим родителям, своим профессорам, своим тётям и дядям. И, как и в случае с твоей семьёй, взрослые рассчитывали только на нас. Я не хотела быть мозгом Золотого Трио! Я не хотела знать ответы на все вопросы! Я хотела, чтобы Орден взял верх! Я хотела иметь светлое будущее!
Гермиона сжала руки в кулаки, прежде чем опустить их на колени, желая успокоиться. Все было кончено, не так ли?
— Но на шестом году обучения Дамблдор готовил Гарри, чтобы убить Волдеморта.
— Он тренировал его? Обучал дуэльному искусству и всему такому?
— Нет. Просто делился знаниями. Он рассказал Гарри о пророчестве, что это должно быть только его заданием. Шестнадцатилетний ребёнок. Дамблдор решил, что Гарри не должен никому рассказывать эту информацию, но я рада, что он рассказал мне и Рону, ведь кто ещё мог бы ему помочь? Опять же, это были только мы, подростки, потому что взрослые не доверяли никому, — сердито фыркнула она. — Почему они не использовали Веритасерум, чтобы найти тех, кто сливал информацию? Почему они не использовали Нерушимый обет, чтобы помешать другим людям рассказать кому-либо о крестражах? Почему Дамблдор не рассказал нам о Дарах Смерти, прежде чем написал свое дурацкое завещание, а я потратила полгода своей жизни на чтение дурацкой детской книжки, когда на самом деле всё можно было отправить одной маленькой запиской? Волдеморт попытается украсть мою сверхмощную бузинную палочку. Остановите его.
Гермиона сердито пнула журнальный столик, на котором лежал браслет.
— Почему ты просто не спряталась? — спросил Драко.
Гермиона фыркнула и закатила глаза.
— Мы просто знали, что прятаться — это даже не вариант. Хогвартс должен был быть самым безопасным местом в Великобритании, и всё же Сириус проник туда, Волдеморт проник туда, Барти Крауч проник туда, а ты впустил Пожирателей смерти — извините за этот пример.
— Нет, не надо извинений, — устало проговорил Драко.
— Гарри видел, как Слизнорт пытался спрятаться, когда Дамблдор убедил его приехать в Хогвартс, но это тоже не сработало. Родители Гарри были убиты в доме, что был защищён Фиделиусом. От Волдеморта просто невозможно было спрятаться. Мы пытались, мы разбили лагерь, поставили палатку, и я могла бы добавить, что именно я исследовала защитные чары. — Она практически закричала в этот момент, выпуская свой гнев наружу. — Потому что ни один взрослый не мог знать, что мы собирались сделать, — таков был приказ Дамблдора, — и, как и ожидалось, нас ловили, снова, и снова, и снова, и приводили в это место и всё такое.
— Грейнджер, мне так жаль за всё, что я сделал в прошлом…
— Нет, я знаю, что тебе жаль, я знаю, что ты хочешь начать всё сначала, и я тоже этого хочу. Я не хочу, чтобы после моего рассказа ты чувствовал себя плохо, правда не хочу, — отмахнулась Гермиона и закрыла лицо руками, колеблясь между тем, чтобы выплеснуть свой гнев на мир или загнать его глубоко-глубоко внутрь.
— Я думаю, мне нужно это услышать. Что ты чувствовала? По ту сторону баррикад, — тихо, необычно тихо спросил он.
— Да… Я не думаю, что кто-то может понять, что я чувствовала. Единственный, кто был в одной лодке со мной, кто мог бы так же избежать своей участи, возможно, был Рон — причина, по которой мы ведём этот разговор, верно? Что произошло между мной и Роном?
Драко медленно кивнул.
— Мы с Роном много разговаривали в те годы, очевидно. Я так часто боялась, что не понимаю, как мы все не сошли с ума. И при всём этом Рону удалось сделать одну вещь, которая, я думаю, поддерживала нас всех: он сделал так, чтобы мы веселились. Он сделал так, чтобы у нас было детство: мы играли в шахматы и пили сливочное пиво, шутили и устраивали розыгрыши. Большую часть времени я игнорировала это, воспринимая как ребячество и наивность, но на самом деле у него до сих пор осталась эта сверхъестественная способность импровизировать и пробираться сквозь все трудности, выходить из них с надеждой, сильным и с улыбкой на лице, как у большинства Уизли. У тебя когда-нибудь был кто-то такой в твоей жизни?
— Это риторический вопрос, да? — с горечью сказал он.
Гермиона покраснела. Конечно, он не покраснел.
— Да… точно, извини. Рон — самый гриффиндорский человек из всех, кого я знаю, даже больше, чем Гарри. Я, возможно, была мозгом трио, а Гарри — самым искренним из нас, но Рон был бесстрашным, тем, кто держал меня за руку, смотрел мне в глаза и говорил: «Конечно, мы поможем Гарри, о чём тут думать?» Он был настолько бесстрашен, что большую часть времени забирал мой страх себе. Ты слышал, как он выкрикивал моё имя в этом поместье. Ты слышал, как он предлагал забрать его вместо меня. Он не боялся боли или смерти. Он боялся одиночества, быть отвергнутым и замененным. Если бы пытали его, он бы встал и показал Беллатрисе средний палец. В любом случае, я начинаю сентиментальничать. Я никогда не перестану любить Рона Уизли.
— Тогда почему ты сейчас не с ним? — спросил Драко.
Гермиона посмотрела на него. Он больше не казался пренебрежительным, но выглядел огорчённым и раскаявшимся. Он словно не мог вынести, что она любила кого-то так искренне. Его реакция жутко напомнила ей о том, как Волдеморт не был способен понять, как сильно Гарри любил своих друзей и семью — хотя сравнение с Волдемортом, должно быть, было несправедливым.
Она кашлянула и продолжила:
— Потому что нам не нужно быть парой, чтобы любить друг друга. Потому что мы не влюблены друг в друга. Ему нравилась идея того, что я, умница, выбирала его вместо Гарри, защищала его, спасала его, безоговорочно помогала ему во всех вопросах. Но ему не нравилось, что моё представление о хорошо проведённом времени — это чтение книги в тишине, а его — общение и веселье с друзьями. Ему не нравилось, что, когда у нас не было никаких продвижений по поиску крестражей или домашних заданий по выходным, мне всё равно нравилось проводить исследования и изучать новые заклинания. Он хотел уютный дом и домашнюю еду, а я хотела вечерних обсуждений политических решений в новостях. По субботам он хотел играть в квиддич, а я хотела ходить в библиотеку. Я хочу, чтобы меня любили за всё это, а не вопреки. Если бы мы действительно любили друг друга, нет, любили друг друга как следует, нам было бы всё равно на эти различия. Но мы любим. Некоторое время мы пытались найти компромисс, но в итоге поняли, что лучше не делать этого. Я бы тоже не хотела, чтобы он изменился ради меня. — Гермиона вздохнула. — Ну, вот и всё. Это длинная версия произошедшего. Делай с ней что хочешь.
Как только она произнесла последнее предложение, Драко встал, подошёл к окну и прислонился к подоконнику рядом с ним, глядя наружу. Он не ответил, не отреагировал, скривил рот и сдвинул брови. Мир за стеклом, казалось, расплылся, когда её разум прокрутил ещё раз их диалог и вспомнил слова, которыми они обменялись, и все невысказанные чувства, скрытые между строк. Всё для того, чтобы сопереживать внутреннему смятению Драко.
Если бы Гермиона знала его, она бы подумала, что он сожалел. Она подозревала, что было трудно слышать похвалу в сторону человека, которого он так долго презирал. Понять, насколько он мог быть неправ, потому что Драко действительно поступал с Роном несправедливо. Рон был человеком, на которого Драко долгое время смотрел свысока, и услышать, что он был вдохновляющим, был кем-то, на кого можно равняться, было, вероятно, чем-то, что трудно вот так сходу переварить. Воздух был тяжёлым от тяжести его размышлений, каждая проходящая секунда отдавалась эхом, как приглушенное тиканье напольных часов в углу.
— Могу ли я задать тебе вопрос? — осторожно спросила Гермиона.
— Если ты уже так сформулировала, Грейнджер, то я уже знаю, что мне это не понравится, — фыркнул он.
— Возможно. Но я думаю, мне в любом случае нужно знать ответ.
— Тогда валяй.
— Почему… почему ты не воспользовался выходом, который Дамблдор предложил тебе на шестом курсе?
— Ты не понимаешь, — внезапно прорычал Драко, как будто ему задавали этот вопрос сотни раз. Может быть, так и было, во время допросов авроров и суда. — Я знаю, что я был идиотом и высокомерным придурком. И я также знаю гораздо больше, чем то, что я просто «был не на той стороне войны и слепо выполнял приказы Волдеморта». Но Тёмному Лорду нельзя сказать «нет». Он не спрашивает, он даже не угрожает. Смотря ему в глаза, ты слишком напуган, чтобы даже подумать о каких-либо других вариантах, не то чтобы возразить. Поэтому ты просто соглашаешься, чтобы поскорее убраться от него подальше.
Драко дёрнул себя за прядь волос у лица.
— По крайней мере, так поступили бы все, кроме Поттера. Поттер плюнул бы ему в лицо и напал бы на него. Я знаю это. Все это знают. Но люди не говорят о том, что все остальные, кто пытался это сделать, погибли. Его родители, первые члены вашего Ордена Феникса, маглорожденные, оборотни, домовые эльфы, гоблины — они лежат в братских могилах… единственные, кто выжил, — это те, кому не пришлось столкнуться с ним один на один, и, конечно, Поттер, Мальчик-Который-Выжил. Как только я получил Тёмную метку, моя жизнь закончилась. Я был не более, чем рабом, слугой. Потому что больше некуда было прятаться. Тёмный Лорд мог выследить тебя. Ты как на серебряном блюдечке, каждый твой шаг отслеживается, любая информация извлекается с помощью пыток и легилименции.
— Но Дамблдор предложил тебе защиту. Гарри видел это. Почему ты не принял её?
— Потому что я знал, что Дамблдор не переживет не то что этот год — скорее всего, эту ночь. В Хогвартсе уже были Пожиратели смерти, Снейп дал Нерушимый обет. Я просто… не мог доверить свою жизнь человеку, который, насколько я мог судить, ненавидел меня до глубины души. В его глазах не было ни капли удивления, когда я предстал перед ним, чтобы убить его, он ожидал этого от меня. Ты бы стала защищать того, кто собирался убить тебя, уже направив палочку тебе в лицо? Я бы не стал.
Его голос был почти хриплым, как будто слова царапали колючей проволокой его горло. Одежда была скомкана, волосы — растрёпаны, он мерил шагами комнату, не имея ни малейшего желания посмотреть в глаза Гермионы, потея и дрожа.
— Но я совершал хорошие поступки. Поступки, которые не идут ни в какое сравнение с моими преступлениями, но достаточные, чтобы сделать меня чужим и для моих родителей. Я сделал выбор: ничего не делать, вместо того чтобы помочь Волдеморту. Я до сих пор не уверен, почему я так поступил.
— Ты не опознал нас в этой комнате, — тихо сказала Гермиона.
— Я говорю не только об этом! Все, у кого были глаза, знали, что ты, Уизли и Поттер каждый день в Хогвартсе были вместе. Было ясно, что, как только Поттера придётся переселить из его маггловской семьи в безопасный дом, это будет Нора, поскольку твои родители были беззащитными магглами. В тот день, когда убили Черити Бербедж, Волдеморт заставил нас устроить ужин в поместье, пригласив Пиуса Тикнесси, тогда ещё главу магического правопорядка, и остальных Пожирателей смерти. Я тоже был там. Снейп рассказал, что они перевезут Поттера, но не уточнил, в какой именно безопасный дом. Мой отец потом спросил меня, когда мы сидели за круглым столом рядом с Волдемортом, куда, по моему мнению, перевезут Поттера. Я сказал, что это может быть любое место, вероятно, что-то отдалённое, защищённое, где он сможет спланировать свой следующий шаг вместе со старейшими и мудрейшими членами Ордена после смерти Дамблдора.
Но я знал, что это неправда. Поттер никогда по-настоящему не доверял никому, кроме вас двоих: ни после того, как на третьем курсе узнал, что его родителей предали, ни на четвёртом курсе, узнав, что Грюм на самом деле был Краучем, ни на шестом, после того как Снейп перешёл на другую сторону и убил Дамблдора. Я также знал, что вы двое будете с Поттером до конца, чёртовы гриффиндорцы. Снейп тоже должен был это знать. Но он тоже не раскрыл свои догадки Волдеморту. Вот тогда я и понял, что он играет на обе стороны.
Это выиграло вам немного времени в «Норе», прежде чем слухи разнеслись, и на неё напали некоторое время спустя. Я тоже был там, в «Норе», когда вы устроили ту вечеринку. Думаю, я мог бы убить кого-то, мог бы нанести какой-то ущерб, но я был наполовину парализован, наполовину сопротивлялся налёту. Мой отец что-то подозревал, он знал, что я не хотел в этом участвовать. Но, по крайней мере, у него хватило порядочности прикрыть меня. Может, он сделал это ради себя самого — кто знает.
Потом, когда вас поймали и привезли в поместье, я не опознал вас троих, хотя только идиот не понял бы сразу, что это вы. Я даже узнал ботинки Поттера, мне даже не нужно было видеть его лицо, шрам или волосы. Не то чтобы я хотел спасти именно вас, я просто не хотел, чтобы Волдеморт пришёл в поместье той ночью.
В конце концов, во время финальной битвы у меня не было выбора, кроме как пойти с ними. Волдеморт приказал мне и Крэббу с Гойлом поймать Поттера, думая, что нам вряд ли повезёт. Если бы это зависело только от меня, я бы просто спрятался, пока всё не закончилось. Но Крэбб намеревался убить Поттера, что настолько разозлило бы Волдеморта, что он убил бы нас всех троих. Поэтому я просто пошёл с ним, чтобы помешать ему снова подвергнуть меня опасности. И после того, как Крэбб умер, а вы трое спасли меня и Гойла, я просто отчаялся. Мне больше ничего не хотелось. Пусть Волдеморт убьет меня или пусть потом меня посадят в Азкабан — я просто хотел, чтобы это закончилось. Я чувствовал, что даже не заслуживаю жить или сбежать. Я даже не стал прятаться, просто сел на пол и ждал. Если бы кто-нибудь из вас направил на меня свою палочку, я бы, наверное, даже не стал защищаться.
Плечи Драко, которые до этого были напряжены, теперь, казалось, обвисли под тяжестью признания, а в голосе, хотя и твёрдом, слышался оттенок хрупкости этого жестокого момента, обнажая душу.
— Драко, — позвала его Гермиона. Он поморщился, когда она назвала его по имени. — Гораздо легче поступать правильно, если ты тот, кого преследует зло, которое тебе придётся победить. Боль куёт перемены. В пророчестве говорилось, что Волдеморт первым отметит человека, который убьёт его, как равного себе. Если бы Волдеморт не дал Гарри повод покончить с ним и не сделал его своим последним крестражем, Гарри не пришлось бы переживать всё это. Или взять, к примеру, Невилла. Невилл — честный и добрый человек, без сомнений, но Невилл был опасен для Волдеморта только потому, что Беллатриса запытала его родителей до безумия. Если бы Волдеморт не пытался убить нашего лучшего друга все эти годы, у нас с Роном тоже было бы совсем другое детство. И теперь ты можешь стать следующим, кто выберет сторону света, потому что ты сам понёс невероятные потери, и это всё — вина одного безумного волшебника.
Вот тогда Драко полностью повернулся к ней. В его глазах была буря искрящихся эмоций — смесь сожаления, вины и инфантильной надежды, что этот разговор поможет ему отпустить хотя бы часть грехов. Возможно, это был первый раз за долгое время, когда кто-то открыто проявил веру в него.
— Перейти на другую сторону после войны легко, — пробормотал он, снова глядя в окно. — Переходить на другую сторону бесполезно, если тебе больше нечего терять. Это вряд ли будет что-то значить.
— Я думаю, вот это — твоя первая ошибка. Никто из нас не боролся с Волдемортом только из-за того, чтобы впечатлить других. Мы делали это для себя. Я знаю, что это не моё дело, и я говорю это только потому, что в прошлый раз именно ты дал мне наставления и подтолкнул к действиям, в которых я отчаянно нуждалась.
Драко обернулся, в его глазах читалось внезапное любопытство, и прислушался.
— Только ты можешь знать, что для тебя хорошо, а что — плохо, и это исключительно твой выбор. То, с каким настроем ты оглядываешься на годы этой войны, во многом определяет, каким ты выйдешь после окончания домашнего ареста. Даже если ты потом покинешь эту страну и начнешь новую жизнь и ни одна душа не будет знать, кто ты и что ты сделал, будет иметь значение, кем ты хочешь стать в будущем. Твоя жизнь ещё не закончилась.
Он покачал головой и выплюнул:
— В книгах по истории уже написано, что я был Пожирателем смерти, верным и готовым выполнить любой приказ, и это будут учить и следующие поколения, и все, кто родится потом. Неважно, сколько я буду заниматься самоанализом: как только я покину пределы этого поместья, пусть это будет месяцы или годы спустя, люди всё равно будут плевать мне в лицо при одном только взгляде на меня.
Драко практически кричал, готовый расплакаться в любой момент. Нити надежды, которые, она думала, видела в нём, ушли, оставив после себя унылое лоскутное одеяло душевных шрамов и поблекших мечтаний. Внезапно отчаяние, которое Гермиона запомнила с прошлого визита, оказалось ничем по сравнению с его нынешним состоянием.
Она не знала, что заставило её встать и подойти к нему, но, прежде чем она успела подумать, она оказалась перед очень встревоженным Драко. Повинуясь импульсу, Гермиона потянулась вперед и крепко обняла его. Драко оказался худее, чем она себе представляла. Но это длилось недолго.
— Во что, чёрт возьми, ты играешь? — прохрипел он и жестко оттолкнул её. В его глазах было недоверие, большее, чем она ожидала.
— Я… неважно, — пробормотала Гермиона, неловко отступая на несколько шагов и выражая свои чувства словами. — Что, по-твоему, я делаю здесь? Я ведь не осуждаю тебя. Я знаю, что ты застрял здесь, и тебе, должно быть, кажется, будто кто-то наложил на твою жизнь чары Стазиса, наказывая тебя, унижая тебя. Но ты также можешь рассматривать это как уникальный шанс. В этом поместье, в котором только ты можешь контролировать, кто входит, а кто остается снаружи, ты хозяин своей судьбы. Если к концу твоего домашнего ареста ты всё ещё будешь сломленным, преследуемым человеком с Тёмной меткой на руке, твоя жизнь, вероятно, продолжится в том же духе. Если ты вернёшься к старым убеждениям, неважно, жив Волдеморт или мёртв, всё это будет напрасно. Ты мог бы использовать эти годы, чтобы переосмыслить свою позицию без бдительного ока общества; узнать, кто ты есть, без ожиданий твоих родителей и угрозы смерти над головой. Ты делаешь это только для себя, чтобы подготовить себя к тому, чтобы стать тем человеком, которым тебе хотелось бы быть, чтобы прожить ту жизнь, которую ты хочешь.
Она ждала реакции Малфоя, но он лишь выглядел огорчённым.
— Дамблдор тоже справился с этим, понимаешь? Переписал своё предназначение. В юности он был бок о бок с Грин-де-Вальдом, застрявшим в идее превосходства чистокровных фанатиком, пока не умерла его сестра. И даже если бы он не победил самого Грин-де-Вальда, к концу его жизни люди всё равно помнили его как доверчивого, мудрого и вечно оптимистичного человека, которым он и умер. Дамблдор дал тебе шанс, потому что верил в тебя, а не потому, что хотел спасти свою жизнь в тот момент на Астрономической башне. И это ещё одна вещь, которую тебе нужно усвоить — правильные люди, те, кого ты захочешь видеть в своей жизни, не осудят тебя за твоё прошлое, а найдут в своих сердцах милосердие, чтобы простить тебя. Тебе просто придётся поискать новую семью в других кругах, отказавшись от той, что была у тебя до этого.
— Ты тоже отказалась? — спросил он с ноткой горечи.
— Возможно. Это что-то… Я думаю, я в процессе выяснения. Составь список всего, о чём ты сожалеешь, и всех ошибок, которые ты совершил. Это тебя напугает поначалу, но в то же время укажет тебе путь дальше. Я тоже поступала неправильно в своей жизни, но именно умение извиняться и раскаиваться приносит нам любовь и понимание.
— Извиняться, — фыркнул Драко. — Как я вообще могу извиняться?
Если бы она не провела с ним этот день, она бы интерпретировала его слова как «Малфои не извиняются», «меня никто никогда не учил» или «я выше того, чтобы пресмыкаться». Но это совсем не соответствовало его выражению лица. Поэтому Гермиона решила быть прямолинейной.
— Извинения… будут самой неудобной частью всего, что тебе придется делать в ближайшие годы. На самом деле, это будет самым унизительным, позорным опытом, это будет противоречить каждой крупице твоей хорошо обученной гордости Малфоя.
Драко сжал кулаки, глядя на неё, но, как она предположила, злился не на неё, а на свою жизнь.
Гермиона встретилась с его взглядом и продолжила:
— Когда ты будешь ползать по земле перед ногами своих врагов, умоляя о прощении, это будет ощущаться так, будто ты заставляешь себя лизать их сапоги, идя против всех фибр тщеславия. Ты будешь чувствовать себя слабым и никчёмным, и, как только ты действительно — действительно дашь волю своим чувствам, весь груз твоих поступков сокрушит тебя.
И тогда ты будешь лежать там, ожидая своего вердикта. Это худшая часть или, возможно, это та часть, в которой многие из них всё ещё будут думать, что этого недостаточно. Некоторые из них всё ещё будут смеяться тебе в лицо, издеваться над тобой и использовать тебя.
— Очаровательно, — беззвучно произнес Драко.
— Я знаю. Но ты примешь это как мужчина, потому что ты выкладывался больше, чем любой другой студент, которого я знаю, и мы прекрасно пережили унижение. Ты выдержишь, потому что это крест, который ты должен понести за свои действия в прошлом. Это твоя участь, чтобы сделать этот мир пригодным для жизни в мире.
Драко сжал губы, отводя взгляд обратно в окно, позволяя ему мелькать между деревьями и павлинами, не уверенный, куда направить свои эмоции, всё ещё сжимая кулаки, но теперь уже ощущая прилив стыда. Гермиона не хотела бы поменяться с ним местами.
— Это заставит тебя почувствовать себя слабым, но извинения будут актом силы. Это будет тяжело, но я могу обещать, я обещаю, что это того стоит. Это не исправит прошлое, это может даже не исправить всё в будущем. Но это исправит тебя! Каждое извинение, каждая смиренная мольба, каждый покаянный акт покорности и обнажение души. Жертвоприношение твоей гордости будет того стоить, и мир, или, по крайней мере, небольшая его часть, будет рад твоему возвращению!
Драко опёрся руками о подоконник, перенося вес тела на руки, и опустил голову, погружённый в свои мысли, очень сердитый, но, по крайней мере, он слушал, каким-то чудом всё ещё слушал её.
— Не знаю, значит ли это что-нибудь, вообще что-нибудь для тебя. Но я верю в тебя. Так что… теперь, по крайней мере, на одного человека меньше, кто тебя ненавидит?
Интенсивность их разговора в сочетании с долгим рабочим днём сказалась на её теле. К этому времени голова Гермионы закружилась, и тот факт, что Драко теперь следил за каждой её реакцией своим обычным испытующим взглядом, тоже не давал ей покоя.
— Послушай, — сказала она, — я знаю, что ты пригласил меня, вероятно, больше для развлечения и отвлечения, а не для непрошеных жизненных советов, но я чувствую себя немного уставшей и истощённой, долгий рабочий день и всё такое. Но… спасибо, что высказал мне свою точку зрения, я думаю, мне это тоже было нужно услышать, чтобы двигаться дальше.
Вот тогда она увидела, как все эмоции сошли с его лица, сменившись дипломатической маской. Его ментальная защита, как она предположила, стоически молчала.
— И дело не в том, что я против серьёзных разговоров. Честно говоря, мне действительно приятно обо всём этом говорить. Потому что, пока все остальные стремятся оставить всё в прошлом, я не могу просто… перескочить к хорошим моментам своей жизни. Иногда утомительно притворяться счастливым.
Выражение лица Драко по-прежнему оставалось каменным и ничего не выражающим.
— Но мне это нравится. — Она указала на него, на комнату и на себя. — Я даже не знаю, насколько весело было бы сегодня провести время с тобой не за серьёзными разговорами, но, если хочешь, я могла бы прийти в другой раз?
Драко поднёс кулак ко рту и закашлялся, а когда он снова опустил руку, она увидела, как напряжение немного спало, и он слегка кивнул.
— Хорошо, — холодно сказал он.
— Хорошо, тогда… я, наверное… пойду-ка я домой.
— Теперь ты можешь аппарировать в вестибюль и из него, я добавил тебя в список гостей.
— О… спасибо, — сказала она. А затем с ухмылкой обернулась и вспомнила, что он обещал ей в приглашении на сегодняшнюю встречу.
— Драко? — он посмотрел на неё. — Спасибо, что сегодня не вёл себя как придурок!
В ответ он просто закатил глаза, но она поклялась, что, когда она уходила, на его лице мелькнула тень улыбки.