Приближался конец апреля, а вместе с ним и мучительное осознание того, что скоро, второго мая, наступит годовщина битвы за Хогвартс. Тоскливое настроение распространилось по всему британскому волшебному миру, поскольку вряд ли кто-то не скорбел о потерях войны. Каждый справлялся со своим горем по-разному, но всех объединяло то, что смех в коридорах Министерства становился всё тише и тише, а многие начали брать выходные. Гермиона снова избегала Норы, чтобы дать Уизли больше времени оплакать день смерти Фреда в их узком кругу, но она всё равно приходила всякий раз, когда они её приглашали. Даже стряпня Молли, которую любили все члены семьи и друзья без исключений, стала более унылой, и Гермиона с Гарри регулярно брали на себя обязанности по приготовлению ужина. Артур проводил много времени в своём сарае, Молли перебирала фотоальбомы, а большинство младших Уизли отвлекались, летая в тишине по саду.
Потеря Гермионы была гораздо более неясной. Она горевала об отсутствии настоящего детства, о всё ещё сохраняющейся паранойе и беспокойстве, из-за которых она всегда чувствовала, что вот-вот забудет что-то важное. Ведьма оплакивала потерю родителей, которая не имела никакого отношения к годовщине битвы за Хогвартс. Конечно, она также горевала о смерти Фреда, Люпина, Тонкс, Лаванды и многих других, но годовщина не так сильно увеличивала или уменьшала её боль. Для неё это была одна и та же боль, а дата не имела особого значения.
Гарри не говорил этого вслух, но Гермиона знала, что он чувствует то же самое. Не то чтобы Гарри тоже не горевал, но для него второе мая было днем победы, свободы, днём, когда он снова мог не бояться быть рядом с Джинни, днём, когда он умер за мир как мученик и был воскрешен. Это был день, когда Гарри выполнил единственную миссию, которая была возложена на его плечи в течение семнадцати лет. Это был конец войны. Но вместо того, чтобы праздновать, Поттер проводил каждую свободную минуту с Джинни, утешая её, и Гермиона могла сказать, что Гарри нисколько не возражал, наслаждаясь тем, как он мог заставить свою девушку почувствовать себя хоть на унцию лучше своим присутствием.
Вместо того, чтобы поговорить с Гарри, Гермиона решила написать ему письмо, чтобы напомнить ему, что для неё это тоже был день боли и огромного облегчения, что он должен выделить хотя бы минуту, чтобы гордиться собой и посмеяться над тем, что всё закончилось, почувствовать себя свободным и необременённым, и подумать об их дружбе с Роном, и о том, как каждый из их троицы любил друг друга так сильно, что они бы умерли друг за друга в тот день. Обычно они почти никогда не говорили о чувствах так много, о чём-то, что выходило за рамки «Я люблю тебя», «Ты мой лучший друг» и «Мы с тобой до конца». Отдельные предложения — это всё, что они позволяли друг другу в эти сентиментальные моменты, зная, что каждый из них понимал, что в этих словах было гораздо больше смысла. Но если второе мая и напомнило Гермионе о чём-то, так это о том, что смерть была болезненной и почти всегда наступала неожиданно, что все они сожалели о несказанных словах, об упущенных возможностях, о чувствах, которыми больше никогда не поделятся, и что было бы глупо упускать шанс быть честной со своими друзьями.
Таким же образом Гермиона написала письмо Рону. Для Рона это был не день празднования, она знала это, но для неё это был всё ещё день, чтобы показать ему любовь, которую она чувствовала к нему, за то, что он никогда не отпускал её руку в тот день, если только ему не приходилось защищаться. За то, что Уизли никогда не оставлял её. Это была любовь, которая сохранялась даже после романтики, разбитых сердец и общественных ожиданий. Гермиона закончила письмо обещанием никогда не принимать его дружбу как должное и что, хотя они ничего не должны друг другу, они будут друг с другом до конца.
Гораздо сложнее для ведьмы было то, как справиться с Драко. Она знала, что в тот день он потерял Крэбба и, что ещё хуже, вероятно, своих родителей. Гермиона знала, что вместе с Волдемортом умер его палач, его смертельная угроза, его хозяин, заставивший его думать, что он никогда не переживёт войну. Это означало свободу с любой точки зрения. Но это также означало начало очень, очень долгой изоляции, пока полгода спустя в его жизни не появилась Гермиона. Она не знала, стоит ли ей поговорить с Драко, спросить его о его родителях, его чувствах, желаниях, сожалениях или ей просто посидеть рядом в тишине.
Хуже всего было то, что Гермиона знала, что не сможет остаться с ним второго мая, что ей придется выбирать между поминальной службой с семьей Уизли в Хогвартсе и тем, чтобы быть рядом с Драко.
Она отложила принятие любого из этих решений до последнего дня апреля, когда сидела с Драко на балконе и смотрела с ним на закат. Это утомляло её. Но Драко принял это решение без неё.
— Ты не можешь быть здесь второго мая, — пробормотал Малфой, нарушая тишину. — Возможно, ты останешься, возможно, ты откажешься, если я тебя попрошу не приходить, но я не хочу спорить об этом.
— Драко…
— Стой, — резко сказал он. — Я буду не в лучшем состоянии, но я был в беспорядке гораздо, гораздо дольше, чем ты знаешь. Я справлюсь. Годовщина смерти моих родителей будет отстойной, но она не может быть хуже, чем их настоящий день смерти, который я тоже провёл один в камере.
Он посмотрел на Гермиону влюблёнными глазами.
— Я обещаю, что не считаю самонаказанием отталкивать тебя, я слишком эгоистичен для этого и не мазохист по своей природе, но я люблю тебя слишком сильно, чтобы не позволить тебе быть с семьёй в этот день. Мы ещё не раз увидимся, мне этого достаточно.
— Я хочу быть здесь! — настаивала Гермиона. — Я не хочу оставлять тебя одного.
Драко слабо улыбнулся ей.
— Если ты когда-нибудь напомнишь мне о том, что я собираюсь сказать, я буду отрицать слащавость этой фразы до последнего вздоха, но… я не один. Ты со мной, даже если тебя здесь нет.
Гермиона видела, как он старался не съёжиться от собственных слов, но в конце концов он потерпел неудачу и сморщил нос, покачав головой с отвращением.
— Нет, я заберу свои слова обратно. Это слишком слащаво звучит.
Гермиона громко рассмеялась и почувствовала, как смех перешёл в хихиканье.
— Я не слышала ничего из того, что ты только что сказал. Пожалуйста, не повторяй это. Но… я буду с тобой мысленно.
***
Мемориал в Хогвартсе был ужасен. Ничто в этом дне не было приятным для Гермионы: все оплакивали потери, делились историями, провозглашали сентиментальные пустые прописные истины о том, что время залечивает все раны… Всё это тянуло девушку вниз сильнее, чем она чувствовала за весь год. Это не было похоже на исцеление, на почитание мёртвых. Это было словно пустить проклятие самой себе в грудь, на вскрытие старых ран, просто ради забавы, чтобы проверить, кровоточат ли они ещё, если достаточно сильно их ткнуть.
В течение нескольких часов Гермиона держалась за руки: за руку Рона, за руку Молли, за руку Гарри. Ладошки были влажными, пот смешивался с её собственными слезами. Поминальная служба у озера продолжилась поминками в Большом зале вместе с нынешним составом студентов. Каким-то образом зал волшебным образом расширился, чтобы справиться с огромным числом гостей, а столы были лишены цветов факультета, умножены и переставлены, чтобы сформировать шесть рядов вместо четырёх. Всё было украшено чёрными флагами.
В течение обеда не было ни одной минуты, когда бы Гермиона не слышала всхлипов и рыданий отовсюду вокруг себя, и почти на каждом лице, куда бы она ни посмотрела, она могла увидеть либо жалкую печаль, либо дружескую жалость, либо неудовлетворённую тоску. К тому времени, как подали десерт, ведьма была истощена, и каждое выражение лица было натянутым.
Когда она почувствовала, что больше не может сдерживаться, девушка благоразумно извинилась и вышла из замка, чтобы прогуляться по территории снаружи. Гермиона старалась избегать Гремучей Ивы, потому что та слишком сильно напоминала ей Люпина, и поэтому она направилась к озеру, наслаждаясь свежим, не душным воздухом и отсутствием плача и боли поблизости.
Для неё это было просто очередное воскресенье, просто очередное утро. Вода не знала дней, луна не знала времени. Просто очередное воскресенье в этой вселенной. Возможно, Гермиона выполнила свои обязанности на сегодня, возможно, остаток дня будет посвящён только ей.
— Гермиона, — услышала она голос сзади.
Грейнджер обернулась и увидела Теодора Нотта, стоящего возле скамейки, на которую она хотела присесть.
— Хочешь, чтобы тебя оставили в покое? Я не обижусь, если ты скажешь «да».
По-настоящему задумавшись, Гермиона на мгновение остановилась и обнаружила, что её не смущает его присутствие. По крайней мере, она сомневалась, что Нотт хотел, чтобы его утешали или он плакал перед ней.
— Нет, — ответила она, — пожалуйста, садись. Как дела?
— Всё хорошо. Но устал. Сегодня день смерти моего отца, и я ничего не чувствую. Мне здесь не место. Думал, что будет плохо, но нет. Тут слишком много людей.
Он говорил бессвязными предложениями, как будто впервые задал себе этот вопрос и обнаружил лишь хаос и что сам пока не знает ответа.
— Где он похоронен? — спросила Гермиона. — В твоём поместье?
Тео поморщился и проигнорировал вопрос. Вместо этого он спросил:
— А что насчёт тебя? Как у тебя дела?
— Так себе, — честно ответила она.
Вздохнув, Тео развалился на скамейке рядом с девушкой, расправившись, словно лист бумаги.
Они оба наблюдали за журчанием воды, каждый из них был погружен в свои мысли, и ни один из них не чувствовал себя неловко из-за тишины, которую к этому времени уже заполнили голоса других людей.
— Как дела у Драко? — начал Тео.
— Я влюблена в него.
Гермиона не знала, почему она просто не сказала «хорошо» или «отлично», или не сказала ему, что теперь они вместе. Она даже не сказала «мы влюблены! , а просто высказала свою точку зрения, как будто не знала о чувствах Драко. Тео, казалось, вообще не нашёл это странным.
— Сегодня ты не рядом с ним, — заявил он вместо этого.
— Трудно быть не рядом. Но так надо, — выдохнула она.
Тео сел, снова сменяя позу.
— Ладно, вот что. — Гермиона подняла глаза, и Тео продолжил: — Я в списке людей, с которыми ему нельзя видеться, бог знает почему, и это, вероятно, означает, что мне тоже не следует с ним связываться.
Гермиона кивнула.
— Да, его почта отслеживается.
Тео не ответил, а вместо этого вытащил из-под мантии письмо и продолжил свою речь:
— Мерлин знает, он, вероятно, этого не заслуживает, и ты тоже не заслуживаешь играть роль моего посланника, особенно в этот день, но… если ты всё ещё получаешь удовольствие от нарушения правил и исправления ошибок, вот возможность.
Нотт не отдал ей его, письмо, и не протянул ей руку, чтобы она его взяла. Вместо этого он держал его перед собой, глядя на озеро, а не на письмо, как будто он уже закончил с этой темой. Решительная Гермиона выхватила бумагу из его рук. Не говоря больше ни слова, она бросила пергамент в свою бисерную сумку, и Тео сложил руки обратно в рукава, немного дрожа.
Лишь через некоторое время Гермиона спросила:
— Мне придется утешать его, когда он это прочтёт?
Тео усмехнулся и поднял брови.
— Разве тебе не приходится утешать его каждый раз, когда ты его видишь?
С этими словами он встал со скамейки и бросил на ведьму последний взгляд, прежде чем повернуться к замку.
— Тео? — она тоже быстро встала со скамейки, догнала его и пошла в том же темпе. Тео лишь с любопытством на неё посмотрел. — Удачи тебе с ТРИТОНами, если мы не увидимся до тех пор, — предложила Гермиона, не желая, чтобы неожиданное спокойствие в его компании заканчивалось.
— Спасибо, думаю, без тебя и Драко в качестве конкурентов я мог бы стать первым на своём курсе, — подмигнул он и уставился на ярко освещённые окна замка.