***
Ассасин застонала, когда удар Сэйбер отбросил её сквозь витрину соседнего магазина. Она почувствовала, как хрустнули её рёбра при ударе о стену, и прежде чем она успела сдержаться, из неё вырвался крик боли. Её зрение затуманилось, и она услышала звон в ушах.
Это больно.
Рядом обрушилась полка, и журналы разлетелись по всему полу.
Это больно.
Звуки боя отдалялись.
Это больно.
Она знала, что должна встать, подняться и продолжать бороться, но боль была невыносимой.
Она не хотела вставать, не хотела снова встречаться с Сэйбер, не хотела видеть своё собственное лицо, смотрящее на неё в ответ…
Почему всегда всё заканчивается именно так?
***
Утром в доме Эмия царила необычная тишина. В это время кухня оживала, когда Широ и Рин готовили завтрак для всех домочадцев, включая тигра, который вбегал в дверь. Она всегда наслаждалась этими моментами. Семейного уюта ей не довелось испытать в детстве, но она была уверена, что это было именно так.
Но эта тишина была не такой уж простой. Это была тишина проклятых.
Прошлой ночью она обнимала его, пока он плакал, засыпая. Раздавленный смертью Рин, он разваливался на части прямо у нее на глазах, и единственное, что она могла сделать, это утешить его физически — так же, как он утешал ее. Казалось, этого недостаточно, никогда не казалось достаточно, но это было все, что у нее было.
Она стояла у двери его комнаты, прислушиваясь к его дыханию сквозь дверь.
Что мы будем делать?
Сэйбер и девушка из рода Айнцберн так легко разделили свои силы, что она чувствовала себя мышкой под лапой кошки. Но в том, как сверкающий проволочный меч пронзил грудь Рин, не было ничего игривого. Сэйбер одновременно сдерживала Арчера, Берсеркера и ее, а Широ был так невероятно далеко, что они были бессильны.
Она снова скрестила клинки с этой Сэйбер. И снова она проиграла.
Она стиснула зубы и сжала кулаки, когда волна гнева захлестнула ее, прежде чем разбиться о песок отчаяния. Потому что если они втроем не смогли одолеть Сейбер, то какая надежда у двоих?
— Ты выглядишь уставшей.
Она подняла взгляд. Лицо Берсеркера было почти полностью скрыто красным клетчатым шарфом, но в ее холодных золотистых глазах читалась тревога.
Она попыталась улыбнуться. Не получилось.
— Если у тебя есть что-нибудь, чему можно порадоваться, я с удовольствием послушаю.
Берсеркер наклонила голову набок.
— Это самобичевание ничего не изменит, Ассасин.
Очередная волна гнева.
— Не называй меня так, — прошипела она.
— Я не буду называть тебя Сэйбер, — Берсеркер скрестила руки. — Особенно не при нём.
Она сжала челюсти. С этим не поспоришь. Имя было так заляпано кровью что примерять его было кощунством.
Я была недостаточно хороша.
Берсеркер прислонилась к стене напротив и вздохнула.
— Кажется, это было целую вечность назад, не правда ли?
В ее воображении промелькнули обрывки жизни, которая одновременно принадлежала ей и не принадлежала ей. Нищая ферма, саксонские разбойники, Меч, не сдвигающийся с места, несмотря на все ее усилия — все это казалось таким близким, что она могла почувствовать его вкус. Но все это было скрыто тенью времени, и как Слуга, она не считала это достаточно важной частью себя, чтобы сохранить это целиком.
Она вспомнила сделку с Алайей. Она вспомнила тот ад, через который ей пришлось пройти, чтобы чего-то добиться. И она вспомнила, каково это — наконец-то получить признание за это.
Но этого всё равно было недостаточно.
— Да, — тихо ответила она.
— Этот человек, тот самый я в моих… в наших воспоминаниях… — медленно произнесла Берсеркер, — Она больше не я. Она похожа на меня, но он не я. Понятно?
— Я совсем не изменилась с тех пор, как была… — пробормотала она, — Я всё ещё не очень хороша…
— Кто это сказал?
— Я! — резко выпалила она, но тут же замолчала, когда слова эхом разнеслись по коридору. Широ заслужил отдых.
— Почему ты считаешь, что недостаточно хороша? — взгляд Берсеркер по-прежнему был холодным, обеспокоенным и устремленным на нее.
— Потому что мы потерпели неудачу! — прошипела она, ткнув пальцем в другую Слугу. — Рин умерла! Это нельзя назвать ничем иным, кроме неудачи!
— Значит, ты считаешь себя лучше, чем Арчер или я?
— Прекрати. Ты же знаешь, что я не это имела в виду.
— Но именно ты и сказала, Ассасин.
— Не…
— Умолкни, — холодно напомнила ей Берсеркер, и она сжала челюсти, — Ты — не я, и я — не ты. Ни одна из нас не та, кем была раньше. Почему ты всё ещё обманываешь себя?
— Потому что я должна быть Сэйбер! — она сжала кулаки. — Я должна ею быть! Если я ею не буду, то…
—… ты ничто, так?
Тяжелая тишина говорила сама за себя.
— Я помню всё, что ты делаешь с тех пор, — сказала Берсеркер, — Я знаю, о чём ты думаешь, когда причиняешь себе боль, как сейчас.
— Тогда ты должна понимать!
— Должна, но не хочу, — покачала головой Берсеркер, — Потому что я не такая, и мне не нужно быть Сэйбер. Мне нужно быть собой.
Другой слуга протянула руку.
— И… мне нужно стать твоей сестрой.
— Мы не такие, и ты это знаешь, — сердито пробормотала она, отводя взгляд. Рука не отдернулась.
— Две стороны одной монеты смотрят в разные стороны, — по тому, как прищурились глаза другой, она поняла, что та улыбается, — И что плохого в том, чтобы быть близнецами?
Она не смогла подобрать ответ, но и не пожала протянутую руку.
— Хорошо. Твоя взяла…
Берсеркер двинулась к ней, и на мгновение она испугалась, что другая Слуга собирается напасть. Ее сердце заколотилось, и она подняла руки в защитной позе…
Другой Слуга дважды постучала в дверь.
— Эй, Широ. Проснись.
— Что ты делаешь?! — прошипела она, но Берсеркер перестала ее слушать. Ее самопровозглашенная сестра распахнула дверь и вошла внутрь.
Её Мастер свернулся калачиком на своём футоне, моргая, чтобы отогнать сны, и медленно поднялся.
— Берсеркер…? — устало спросил он.
— К какому классу относится твоя Слуга? — прямо спросила Берсеркер.
Широу вытер глаза тыльной стороной ладони. Они были красными.
— Что?
Берсеркер указал на неё.
— К какому классу она относится? Кого ты призвал?
Он перевел на нее взгляд — настолько внимательный, что она не могла смотреть ему в глаза. Настолько внимательный, что это почти скрывало мешки под его глазами. Берсеркер знала ее, должно быть, знала, что она не хотела его беспокоить. Не тогда, когда он боролся, а она ничего не могла сделать, чтобы помочь ему. Она посмотрела на свои ноги и неловко, небрежно пнула пол.