***
Широ вырвало.
Каменный пол под ним был отвратителен, покрытый тошнотворно-зелёным мхом, который теперь был забрызган цветами его желчи и завтрака. Запах формальдегида, отсутствие света, даже этот гнетущий гул, от которого содрогался весь скелет (или это было чувство вины, тошнота от того, что ты оставил их позади, позволил им умереть, чтобы спасти себя), пытались затмить реальность. Но они не могли долго поддерживать иллюзию.
Гробы, которые не были гробами, говорили правду, песню страдания, которая пронзала каждую туманную завесу и железную стену, защищавшую его разум от подобных психологических вторжений. Правду десятилетней давности. Правду, которая смеялась над ним, пока он тонул в собственной ненависти к себе.
Я должен был знать, я должен был знать, я должен был знать, я должен был знать…
Гнилая рука, цветом больше похожая на обгоревший пергамент, чем на кожу, свисала с одной из каменных плит, почти тянусь к нему. Лицо без глаз и зубов, черты которого были далеки от жизни, но всё же дышали, смотрело на него, обвиняя, умоляя, сжигая душу своим взглядом.
Обвиняя его в том, что он бросил семью.
Он снова опустил глаза на пол, глядя на свою рвоту, молча признавая себя виновным перед судом мертвых.
— Контрактор…
Голос Ассасина был подобен надвигающемуся грохоту землетрясения, заставив его дрожать еще сильнее, пока он рыдал в лужу своей крови.
— Ч-что?.. — его голос прозвучал так же жалко, как он себя чувствовал, как он и должен был себя чувствовать.
— Лжепреподобный погиб, — хотя его голос звучал без всякого выражения, Широ почувствовал, что бронированная фигура пытается его утешить.
— Хорошо… — он чувствовал смутное удовлетворение, оторванное от желания засунуть пальцы в барабанные перепонки, чтобы прекратить шум, прекратить боль, прекратить каждую секунду этого переживания.
Он дважды кашлянул, и с его губ потекла смесь мокроты и крови. При ближайшем рассмотрении это напоминало крошечные кусочки тел в гробах, и теперь он ещё больше осквернял их, заставляя соприкасаться со своей рвотой.
— Если тебя беспокоит судьба этих павших, — голос не мог оправдать, а лишь попытаться успокоить, — То я позабочусь о том, чтобы их кончина прошла без страданий.
Все, что он мог сделать, это кивнуть в ответ.
Он не поднял глаз, когда черные бронированные ботинки пронеслись мимо его головы.
Он не поднял глаз, услышав шепчущие слова молитвы на языке, которого не знал.
Он не поднял глаз на вздохи, на бормотание благодарностей или на звук ломающихся костей.
Он не поднял глаз, когда комната наполнилась мертвецами.
Он не поднимал глаз, лишь смотрел на каменный пол, на свою засохшую рвоту, на мох, на пятна, на пыль и на воспоминания о десятилетии небытия. Он задавался вопросом, как они проводят время; считают ли они все тридцать шесть сотен секунд в каждом часе суток? Сколько миллионов секунд они уже набрали?
Сколько миллионов секунд он провел за их счет?
— Готово…
Широ поднял взгляд.
Его Слуга возвышался над ним и даже сделал бы это, если бы не стоял на коленях. Его глаза, синее пламя которых разгоралось, когда он злился, и смягчалось, когда он пытался утешить, выражали лишь твёрдость его души.
— Спасибо, — сказал он, снова опустив взгляд.
Он приготовился снова подняться, но прежде чем он успел это сделать, бронированная рука обхватила его плечо и с удивительной мягкостью подняла его на ноги. Она продолжала поддерживать его, пока он не обрёл равновесие.
Он взглянул на своего Слугу, удивляясь, что его суровая фигура способна на столь нежные поступки.
— Ассасин?