***
Шаг по кафельному полу — звук, нередкий в университетской больнице Мионгава. Последовавшие за ним шаги были неуклюжими, не в ритме типичной человеческой походки. Последовала долгая пауза, достаточная для того, чтобы понять, насколько значительные усилия были затрачены, чтобы поднять ногу и выдвинуть её вперёд.
— Мастер… — чья-то рука схватила его за правую руку, около плеча, удерживая на месте. Широ обернулся. Фатима, тридцать вторая персона его Слуги, удержала его, — Ты ушибешься.
После того, как душу Широ поместили в это несовершенное кукольное тело, он полностью утратил контроль над мелкой и крупной моторикой. Он был инвалидом несколько недель, и это одновременно унизительно и расстраивало. Он ненавидел чувство, что не контролирует себя. Ассасины, все они, взяли на себя его обязанности, помогали ему передвигаться по дому и вообще жить. Он сохранил когнитивные языковые навыки, но ему пришлось заново учиться правильно шевелить губами, выговаривая слова. Это было, мягко говоря, жалко.
Ещё один хрип. Напряжение, стиснувшее челюсти, не позволяло ему вымолвить ни слова.
— Мастер, — повторила она, и её хватка стала крепче, — Дыши…
Широ вдохнул, раз-два-три-четыре, и задержал дыхание, раз-два-три-четыре. Выдох длился восемь ударов, и к концу его челюсть разжалась. Он повторил этот процесс, немного успокоив дрожь в ногах. Они продолжали дрожать, но Фатима помогла ему сесть на резиновое сиденье, которое слишком плотно обхватило его штаны, когда он сел, из-за чего ему было неудобно устраиваться.
Широ привык к дискомфорту, но он не привык нервничать.
— Сколько времени прошло с тех пор, как это началось? — пробормотал он.
— Прошло тринадцать часов, — спокойно ответила она, слегка придерживая его за предплечье, а большой палец коснулся пластикового браслета, — Ты уже седьмой раз за последние двадцать минут спрашиваешь об этом. Ты снова разваливаешься. Сосредоточься на чём-нибудь другом.
— Как я должен это сделать? — пробормотал он, и разочарование капало с губ.
Её пальцы снова крепко сжали его, и он повторил цикл дыхания. Ему предложили остаться внутри во время операции, но они оба решили, что лучше подождать снаружи, поскольку его физическое состояние было настолько нестабильным, что они не хотели, чтобы он случайно вмешался.
— Ты можешь начать с разговора со мной, — сказала она после того, как он закончил, — Тебе снова придётся рассказать мне о Пожаре.
Наконец, его глаза встретились с её. Тёмно-синие, словно скала, за которую он мог ухватиться в буре, в которой бушевало его сердце.
— Почему?
— Потому что», — выражение ее лица не изменилось, но в глазах теперь мелькнул игривый огонек, — Тебе нужно отвлечься, а тяжелый груз можно уравновесить только другим тяжелым грузом…
Несколько секунд молчания, в течение которых никто не двигался. Он вздохнул и откинулся назад.
— …двадцать лет назад я умер… — история началась снова, история, которую он рассказывал много раз в подобные моменты, в моменты, когда его Слуга неуклонно сопровождала его, — Моя мать выбросила меня из дома, когда он начал рушиться вокруг нас, и я подвернул лодыжку, когда приземлился. Но дом рухнул вскоре после того, как я вышел. Люди, которые дали мне жизнь, умерли.
Он перевел взгляд на картину на стене, изображающую парусник, легко покачивающийся на волне средней величины.
— После этого я долго шёл… — он сделал глубокий вдох, чтобы подготовиться, — И пока я шёл, куски меня начали отваливаться, словно рушащийся вокруг меня бетон. Я видел, как трёх бизнесменов разорвало на части случайной арматурой, и оставил им свой смех. Я видел пару подростков, где парень пытался удержать каменную стену, чтобы его и его девушку не раздавило, и я оставил им свою надежду, когда его силы иссякли, а их тела превратились в кашу. Я видел…
Ему нужно было сделать ещё один вдох, прерывистый вдох, потому что нога снова начала дрожать, и он чувствовал, как нарастает тревога. Но ему нужно было преодолеть это, нужно было взять себя в руки, чтобы иметь возможность рассказать эту историю.
— Я видел, как мать сгорела заживо с младенцем на руках, и оставила своё счастье вместе с ними. Я выжег в своём сознании тысячи лиц павших, и всё, что я смог сделать — это оставить после себя частички себя, чтобы они составили им компанию в следующей жизни. Я…
Она сжала его руку. Он сжал её.
— В конце концов, мне стало нечего дать. У семилетнего ребёнка не так уж много всего, знаете ли… — в его смешке не было и тени юмора, да и она не смеялась. Эта шутка уже была рассказана слишком часто, — Я позволил себе рухнуть в руины сгоревшего дома и осознал, что умру. Нет, в тот момент я уже умер. Тот человек, которым я был до этого, перестал существовать.
— Звёзды… Я не помню, как их видел. Помню, как мне хотелось, чтобы последнее, что я увижу, было чем-то прекрасным. А потом…
Он вздохнул.
— Я был спасён.
После этого они долго молчали. Она продолжала держать его за руку, а он прокручивал в голове воспоминания.
— Ты жалеешь, что последовал его мечте?
Он посмотрел на неё с некоторым удивлением. Она никогда раньше не задавала ему этого вопроса, ни разу после того, как он закончил свой рассказ.
— Я… — Ему нужно было обдумать вопрос. Он не мог просто так отреагировать.
Меня… спасли… и я хотел спасти других. Но я больше никого не спасаю… нет, это неправда.
— Нет, — наконец сказал он, — Именно из-за его мечты я принял решение отказаться от них десять лет назад. Именно из-за его мечты я стал тем, кем являюсь сегодня. Я… возможно, больше никогда не спасу никого, кроме неё, но меня это не волнует. Она — единственный человек, которого мне нужно спасти.
Фатима обняла его за плечи и прижала к себе.
— Я видела, как возвышались многие якобы «хорошие» люди, — тихо сказала она, — И наблюдала, как они с лёгкостью впадали в грех или их грехи выходили наружу. Большинство людей, называющих себя хорошими — жалкие подражания этому идеалу, ибо очень мало таких, у кого нет изъянов или слабостей, на которых можно было бы охотиться и толкать во тьму. Но ты…
Ее рука успокаивающе погладила его по спине, и это знакомое ощущение заставило его расслабиться и сгорбиться.
— Ты действительно хороший человек, Эмия Широ… — он посмотрел на неё, и её улыбка была мягкой, но в ней было столько доброты, — Даже после того, как ты отказался от этих порочных идеалов, ты всё ещё хорош. Ты сам идеал, и я думаю, что многим мужчинам стоит стремиться подражать тебе».
— Я… не так уж и хорош, — пробормотал он, почесывая неровную тень отросших волос на лице.
— Ты такой, — подтвердила она, — Ты действительно такой.
На этот раз тишина воцарилась более уютная. Широ почти засыпал, не спал уже целый день. Когда открылись двойные двери и вышла акушерка, его сердце от волнения забилось быстрее пулемёта.
— Эмия-сан, — улыбка акушерки превратила его тревогу в ликование, — Поздравляю с…
Он уже ковылял к двери, поспешно волоча одну ногу за другой.
— Могу я их увидеть? — спросил он, прихрамывая и подходя ближе, хотя это прозвучало скорее как требование, чем просьба.
— Да, но, пожалуйста, помолчите, — верхняя губа акушерки дернулась в лёгкой усмешке, — Ваша жена многое пережила, и, хотя ваша дочь не спит, она кормит грудью. Лучше не пугать её громкими сюрпризами.
Он кивнул и осторожно толкнул двустворчатые двери. Фатима шла следом. Он не хотел, чтобы она его поддерживала, ведь это путешествие, пусть даже и небольшое, ему предстояло совершить в одиночку. Его частично функционирующие конечности почти не беспокоили, пока он торопливо шагал по коридорам.
Когда он приблизился к Т-образному перекрёстку коридоров, справа открылась дверь. Райдер вышла, её образ, как всегда, был безупречен, хотя очки немного съехали набок, и вид у неё был несколько усталый. Если её, Слугу, это и вправду было видно по лицу, значит, она действительно была измотана.
— Широ, — она почти вздохнула, произнося его имя.
— Она…
Прежде чем он успел что-либо спросить, Райдер приложила её палец к губам. Он затих, и она снова открыла дверь. Он поставил ногу внутрь и оперся на косяк.
Первое, что он услышал, было шипение тонометра. Он вспомнил этот звук, когда проснулся в больнице после пожара. Второе — запах антисептика, слегка обжигавший ноздри, но не настолько сильный, чтобы вызвать серьёзное раздражение. Ещё одно воспоминание, сквозь которое он прошёл, словно сквозь облако. Третье — его жена.
Её фиолетовые локоны, слегка взъерошенные и жирные, каскадом ниспадали с головы. Лицо было измождённым. Под глазами были мешки, и, несмотря на то, что она отдыхала на кровати с подушками, вся её поза кричала об изнеможении. Но нельзя было не заметить чистейшую радость в её глазах и безмятежность её улыбки. Сердце его колотилось в груди, когда он смотрел на неё, а затем его взгляд упал на свёрток одеял, который она прижимала к груди. Она была прекрасна.
Она подняла глаза, когда он вошёл. Никто из них не произнес ни слова, весь разговор был выражен одним взглядом.
Ты в порядке? Я в порядке? Просто устала. Посмотри на неё. Она прекрасна. Ты счастлива? Я счастлива. Я так счастлива. Я никогда не была так счастлива. Могу ли я что-нибудь для тебя сделать? Принести тебе воды или перекусить? Просто подойди сюда и обними её.
Он кивнул и сделал несколько неуверенных шагов вперёд. Однако эмоции взяли верх, и он пошатнулся, нога не смогла удержать его в вертикальном положении. Падая, он с шипением вздохнул, но успел ухватиться за перекладину больничной койки, прежде чем коснуться земли. Его руки дрожали от усилий, которые он прилагал, чтобы удержать его, и Фатима быстро подошла к нему, а через мгновение к ней присоединился Райдер, и они вместе помогли ему снова встать.
Они взяли его под руки, помогли ему сесть на стул возле кровати и бесшумно перенесли его к Сакуре. Её улыбка была чуть более натянутой, но она смягчилась, когда он снова посмотрел на неё, облегчённо выдохнув.
Он протянул руку и коснулся её щеки, и она закрыла глаза, прижавшись к ней. Малыш продолжал тихонько сосательно хрюкать, пока она кормила его грудью, но прикосновение помогло ей расслабиться. Так они просидели несколько минут. Наконец Сакура снова подняла голову, и он убрал руку, ожидая её.
Сакура осторожно отняла ребёнка от груди. Новорождённый начал хныкать, а когда она поднесла его ближе, его крики стали громче. Он был впечатлён лёгкими, с которыми родился их ребёнок, но надеялся заверить её, что всё хорошо. Он осторожно взял ребёнка из рук Сакуры и поднёс к себе, и когда их взгляды встретились, она затихла.
Малышка оказалась меньше, чем он ожидал, хотя и не слишком болезненной. Её кожа словно светилась розовым, а лицо напоминало комок глины, вылепленный гончаром-любителем. Её руки едва хватало, чтобы обхватить кончик его мизинца. На голове красовался небольшой пучок светлых волос. Глаза были янтарного цвета, и он словно смотрел в собственное отражение. Он видел в её глазах своё лицо — глубокие омуты землисто-коричневого цвета, пропитанные мёдом.
Она была прекрасна.
С неба лил дождь, промочив куртку и замёрзнув, несмотря на то, что он, казалось, полжизни шёл сквозь пламя. Звёзд сегодня не было, а может быть, дым не дал ему даже в последний раз взглянуть на захватывающую дух картину, которую он созерцал много ночей подряд. Он был уже мёртв, его тело лишь ждало, когда же оно настигнет его.
Хруст камней. Тяжёлое дыхание. Затем камень, закрывавший большую часть его лица, поднялся, и его взгляд медленно сфокусировался на черноволосом мужчине перед ним. Его костюм был совершенно неопрятным, волосы были покрыты пылью, и он плакал. Он плакал, и всё же улыбка на его лице была такой, какой Широ никогда раньше не видел.
Его сердце замерло, когда она встретилась с ним взглядом. В комнате повисла тишина.
Мужчина взял ее руку в свою и прижал к щеке.
— Слава богу, — Широ показалось, что его голос доносится откуда-то издалека, но всё же он остался совершенно различимым, — Ты жива…
Её губы изогнулись в улыбке, и она издала булькающий звук, который может издать только младенец. Он снова смог дышать. Он облегчённо вздохнул и посмотрел жене в глаза.
— Илия, — заявил он, — Иллиясфиль Эмия, в честь тети, которую она никогда не узнает.
Сакура кивнула. Они уже много раз обсуждали это, и она согласилась, что их первенцем будет девочка, но видеть, как она физически одобряет это, когда он держит их ребёнка, было совершенно иным. Он содрогнулся, вдыхая воздух, нос заложило, а глаза наполнились слезами.
Мужчина повторял эти слова снова и снова, и слёзы лились из него потоками, сравнимыми с дождём. Какое счастье позволяло этому человеку так радостно улыбаться?
Он плакал. Постепенно к нему пришло осознание.
Вот что чувствовал папа. Вот какое счастье он познал, спасая меня.
Его лицо расплылось в улыбке, когда потекли слёзы. Он обхватил руку Ильи за палец и поднёс её к своей щеке, наклонив голову, чтобы ей было легче до неё дотянуться. Её кожа была гладкой на фоне щетины его лица.
Лицо у него было грубым, небритым, и все же он сиял от радости, когда плакал.
— Слава богу, — прошептал он сквозь тихие рыдания, — Ты жива…