5 февраля — суббота
Джорджа будит скрип двери. Сон у него в последнее время рваный, беспокойный, и потому палочка, спрятанная под подушкой, оказывается в руке за секунду. На губах уже готово неприятное заклинание.
— Это всего лишь я, — шепчет Падма.
Он снова вспоминает, как дышать, и медленно опускает палочку. В дверном проёме она выглядит почти призраком — лунный свет из окна подсвечивает длинные тёмные волосы, делает их серебристыми по краям.
— Всё хорошо? — хрипло спрашивает Джордж и тут же понимает, какая это глупость. Он видел, как она чуть не сошла с ума, когда узнала о смерти Парвати. Как будто рухнул целый мир — её мир. Джордж видел боль в каждом её вдохе.
— Не совсем, — отвечает Падма.
Между ними повисает пауза, густая, как ночь вокруг. Джордж приглашающе откидывает край одеяла без слов.
Падма тихо подходит и садится на край кровати, потом ложится рядом. Джордж возвращает палочку под подушку и переворачивается к Падме, которая смотрит в потолок. Ему хочется спросить, почему она не может уснуть. Может, как и он, всякий раз, закрывая глаза, она видит гроб Чжоу, медленно опускающийся в землю под покровом белых лилий.
Он гадает, снятся ли ей кошмары о Марше, когда он нашёл её, не смыв с одежды кровь Парвати. Гадает, винит ли она его так же, как он сам винит себя.
— Можно тебя спросить? — тихо произносит она.
— Конечно.
Падма сглатывает, будто слова царапают изнутри.
— Станет ли… лучше? Когда-нибудь.
Джордж знал, что рано или поздно этот вопрос прозвучит. Ждал его с первого дня, после похорон, когда все наперебой твердили, что «время лечит». Ждал, но не приготовил ответа.
Потерять Фреда оказалось хуже, чем потерять себя. Джордж не раз пытался утопить боль в выпивке — до онемения, до тишины. Он не может объяснить Падме, что отражение в зеркале больше никогда не станет прежним. Что каждый день она будет ждать приветствия, которого больше не прозвучит. И каждую ночь лежать, глядя в темноту, думая, что часть её потеряна навсегда.
Джордж не готов говорить ей это. Время научит само.
— Становится… не лучше, — тихо произносит Джордж. — Просто легче.
Падма закрывает лицо руками, и кровать начинает дрожать от беззвучных рыданий. Расстояние между ними вдруг кажется непреодолимым, и с каждым её всхлипом Джордж чувствует, как ненавидит себя всё сильнее.
— Прости, — выдыхает она, задыхаясь от слёз. — Прости, я просто… я так скучаю по ней.
Джордж кивает.
Он вспоминает, как мать подбадривала его после смерти Фреда. Как Рон бросил учёбу в Аврорате, чтобы помогать с магазином. Как Перси, тот самый зануда, приносил ему еду каждую неделю. Как Чарли, едва живой от усталости, летал из Румынии, лишь бы побыть рядом с ним — с угрюмым, потерянным, опустошённым Джорджем.
А Падма… Падма теперь одна.
Он тянется через кровать и прижимает её к себе. Она не сопротивляется, лишь сворачивается клубком у него на груди. Джордж прижимает её крепче и медленно гладит по спине. Слёзы не прекращаются, но ему всё равно.
— Тсс, — шепчет он. — Всё будет хорошо.
— Нет, — выдыхает она, — не будет.
Он не спорит, не пытается снова лгать. Когда Падма наконец засыпает, рвано дыша, Джордж остаётся смотреть в стену напротив, чувствуя, как вокруг сгущается ночь.
Он думает: смогут ли они когда-нибудь пережить это.
7 февраля — понедельник
Джордж уходит в работу с рвением, какого за ним ещё не водилось. Вымотанный за последние недели и каждый свободный час проводящий у Ханны Рон с явным облегчением соглашается взять отпуск.
После Марша и последовавшей за ним революции дел во «Вредилках» заметно поубавилось, но Джорджу работы хватает. А если вдруг выдаётся передышка, он сочиняет новые розыгрыши и игрушки. Заказывает еду, оставляет пакеты у двери квартиры Падмы и старается вести себя настолько незаметно, насколько позволяет его рост и рыжий цвет волос.
Только теперь Джордж по-настоящему понимает, как тяжело приходилось Рону после смерти Фреда, ведь тот горевал сам и одновременно штопал зияющую дыру в сердце брата.
Колокольчик на двери звякает, и Джордж поднимает взгляд от листовки для весенней распродажи прямо в глаза Полумны Лавгуд. Вернее, Нотт, поправляет он себя.
— Полумна, — улыбается он. — Рад тебя видеть.
Он не лукавит. В последний раз он встретил её два дня назад — всю в чёрном, бесшумную, словно из другого мира, стоящую у могилы Чжоу, пока белые лилии опускались на крышку гроба.
— Привет, Джордж, — говорит Полумна. — Я хотела увидеться с Падмой.
Он кусает губу. Падма ещё не готова к гостям, но ему как никому известно, что замыкаться в себе опасно.
Полумна улыбается своей мягкой, чуть печальной улыбкой.
— Не волнуйся, скажу, что ты меня не заметил. Я за неё переживаю. Мы были близки в Хогвартсе, всё-таки Когтевран объединяет.
— Ладно, — соглашается Джордж. Он сомневается, что Полумна способна сделать боль меньше, но хуже уж точно не станет. — Лестница слева, дверь должна быть открыта. Первая комната направо по коридору — её.
Полумна кивает и тихо поднимается наверх. Через несколько секунд до него долетает её едва уловимое «спасибо».
Проходит почти три часа. Джордж уже собирается закрываться, когда снова появляется Полумна. Её глаза чуть блестят, но на лице — спокойная улыбка.
— Как она? — спрашивает он.
Полумна задумчиво произносит:
— Грустит.
— Я не знаю, как ей помочь, — признаётся Джордж, слова вырываются сами собой.
Полумна тянется через прилавок и кладёт ладонь поверх его руки. Тёплая кожа, на пальце до нелепости огромный перстень. Второй рукой она мягко касается живота — под мантией виден едва заметный округлый силуэт.
— Два — очень сильное число, — произносит она своим певучим голосом. — Близнецы редки среди волшебников. Считается, что они особенно могущественны, способны творить настоящие чудеса.
— Мама тоже нам так говорила, — отвечает Джордж. В семье, где все были по-своему особенными, им с Фредом хотелось верить, что они — особенные вдвойне.
— Иногда я думаю, — продолжает Полумна, — может, поэтому ВМН и объединил вас с Парвати. Из вас получилась бы удивительная пара с высокой вероятностью рождения близнецов.
У него по спине пробегает дрожь. Неужели Парвати знала? Понимала ли она, насколько редкой и сильной была их пара — близнец и прорицательница, — когда планировала свою смерть?
Полумна проводит пальцами по животу и добавляет:
— Я уже говорила, что жду близнецов?
— Что?! Нет! — Джордж вскакивает. — Полумна, это… это замечательно! Поздравляю!
— Спасибо, — ласково улыбается она. — Я уже чувствую их. Иногда кажется, что они разговаривают друг с другом целый день, будто у них есть свой язык.
Джордж кивает. Горло сжимает, и слова не идут. В каждом движении Полумны — отголосок Фреда, и он видит его повсюду.
Полумна смотрит на него с печальной нежностью:
— Падме не нужно, чтобы ты её спасал, Джордж. Ты уже помогаешь. Просто будь рядом. Этого достаточно.
— Хорошо, — выдыхает он, едва сдерживая дрожь. — Это мне по силам.
Полумна кивает и направляется к выходу. Когда за ней захлопывается дверь, Джордж запирает замки и переворачивает табличку на «Закрыто». Подъём по лестнице кажется бесконечным, и к тому моменту, как он добирается до двери квартиры, у него нет сил даже думать.
Он открывает дверь и замирает.
Падма встречает его усталой, но искренней улыбкой. На столешнице стоят две тарелки с сэндвичами.
— Привет, — говорит она тихо. — Я приготовила ужин.
На ней короткое зелёное платье с золотой вышивкой у ворота, коса до самой спины, глаза покрасневшие, но ясные. Она двигается и разговаривает, и Джорджу хочется смеяться и плакать от благодарности: за Полумну, за этот вечер, за то, что Падма снова пытается.
Джордж благодарит её надтреснутым голосом и садится на высокий табурет.
На тарелке лежит подсохший сэндвич с ветчиной, но Джордж жуёт его медленно, тщательно, будто это лучшее блюдо на земле.
— Знаю, вышло не очень, — смущённо говорит Падма.
— Нет, — возражает он. — Это чудесно. Правда, спасибо.