19 ноября 1999 года — пятница
Гермиона рада, что Малфой предупредил её об украшениях Джуни, поскольку, переступив порог собственного дома, обнаруживает, что коттедж преобразился. Мерцающие гирлянды золотых огней обвивают карнизы и несколько деревьев. С двери свисает пышный венок из вечнозелёных растений, и когда Гермиона трепетно открывает её, то в нос мгновенно ударяет запах клюквы и бальзама.
Божественно.
— Грейнджер. — Драко поднимает взгляд с дивана. Он сидит в углу с книгой в руке, накрывшись неизменным по-слизерински зелёным пледом. Камин пышет теплом.
Такую сцену, полную уюта и безмятежности, Гермиона боялась представить годами, не позволяя себе мечтать, что когда-нибудь и она сможет возвращаться домой к кому-то, кто её ждёт. К кому-то, с кем безопасно.
Она бросает сумку на пол, небрежно вешает куртку и, не осмеливаясь дважды подумать, подсаживается к Драко ближе обычного. Он приподнимает светлую бровь, но ничего не говорит. Гермиона сглатывает, протягивает руку и хватает край пледа, накрывает им ступни, тянет дальше до голеней. Драко продолжает молча смотреть на неё и в конце концов отнимает свою ладонь от коленей и кладёт на ноги Гермионы. Исходящий от него жар обжигает даже сквозь покрывало.
— Привет, — шепчет она.
Его серебристые глаза оценивают внешний вид Гермионы, и она поглубже прячет каждый намёк на неуверенность, не даёт лицу изменить выражение и удерживает руки от попытки поправить волосы. Она старается забыть, что всегда была слишком помешанной на книгах, слишком заучкой, слишком слишком. Драко женился на ней по принуждению и не обязан оставаться рядом. Не существует весомых причин, по которым он должен был бы переехать в её небольшой дом, подстроить жизнь под её нужды и идти на компромиссы во многих вопросах, которые составляют суть Драко Малфоя.
— Что творится в твоей голове, Грейнджер?
Она сглатывает.
— Знаешь, если бы я сидела ближе, мы могли бы разделить плед на двоих пополам.
На лице Драко мелькает удивление, однако сразу же сменяется привычным сдержанным выражением. Он не отвечает, но всё-таки приглашающе приподнимает край пледа. Гермиона пододвигается, забирается под него и несмело прижимается к тёплому боку, вытягивая ноги вперёд. Драко обхватывает рукой её плечо и ещё сильнее вдавливает Гермиону в диван.
Она отваживается сказать:
— Так лучше. Гораздо теплее.
— Да, — медленно отвечает он. После этого повисает тишина.
— Всё так красиво выглядит, — говорит Гермиона, без особого энтузиазма указывая на украшения, которые развесила Джуни.
— Да, правда.
Она не сдаётся:
— Что читаешь?
— Книгу.
Гермиона сглатывает — до чего же он всё усложняет. Каждая частица её существа хочет сбежать и закрыться в кабинете, лишь бы вернуться к с таким трудом завоёванному отстранённому покою.
Только… только… Гермиона желает не этого.
Медленно вздохнув, она бросает взгляд на обложку книги в его руке. С книгами всегда легко, в книгах она сильна.
— Знаешь, я её читала, — говорит Гермиона, подтягиваясь головой ближе к его ключице. — И оно определённо стоило того. Не буду портить тебе впечатление, но оками описаны отлично. Я не удивлюсь, если автор писал о том, что знает из первых рук. До этого я никогда не осознавала, насколько они похожи на драконов, хотя, по-видимому, не имеют ни малейшей родственной связи! Ты знал, что скорлупа окками сделана из чистого серебра? На них охотились практически до…
Прикосновение губ Драко к её волосам вынуждает замолчать так же эффективно, как могли бы подействовать обыкновенные слова.
— Грейнджер, — бормочет он, — говори уже.
Гермионе интересно, что он имеет в виду — должна ли она рассказать ему о Кингсли? О Рите Скитер и её подлости? Или о том, что сегодня днём она планирует увидеться с Полумной и попросить о помощи? Должна ли она рассказать о своих планах встретиться вечером с Гарри и Джинни, чтобы провести общественность, или ей следует признаться, что она подозревает министерство в заговоре с целью её убийства?
Или лучше рассказать о том, как ей здесь нравится? Как она любит свой дом, и огонь, и тепло тела Драко подле себя, и как ей хочется, чтобы он снова поцеловал её как в ночь свадьбы. Чтобы он по-настоящему желал её поцеловать.
Однако вместо этого она говорит только:
— Я стёрла родителям память о себе.
Слова вылетают сами собой, Гермиона сглатывает, испугавшись, что сказанного уже не вернуть. До этого правду знал только Альбус Дамблдор, который просто кивнул в знак согласия. Она обезопасила свою семью. Что в сравнении с этим значит потеря единственной дочери?
Щёки горят, и Гермиона с ужасом понимает, что огонь размывается от непролитых слёз.
— Возможно, это слабое утешение, — голос Драко мягок, — но ты спасла им жизнь, Грейнджер.
Она поднимает голову, лица оказываются так близко друг к другу, что его дыхание оседает на её коже. Серые глаза расплываются.
— Я должна была предоставить им выбор, узнать, чего они на самом деле хотят, — выдавливает Гермиона. — Окажись на их месте я, я бы не захотела спастись таким способом, даже если бы игра стоила свеч. Не такой ценой. Я бы выбрала бороться. Честно, я бы решила бороться.
Драко внимательно смотрит на неё. Его ответ режет Гермиону по живому:
— После того, как той ночью ты сбежала, Беллатриса держала меня под Круциатусом несколько часов, хотя трудно сказать наверняка. Я рассказал ей всё, что о тебе знал, а это, если на чистоту, не так уж и много. Но она зациклилась на тебе, как одержимая днями напролёт искала мельчайшие подробности о твоей жизни. — Драко сглатывает, взгляд бесцельно обращается к огню. — Я видел, как она возвращалась в поместье, испачканная в крови каких-то маглов. Я мог только наблюдать, одновременно ожидая и страшась того дня, когда это, наконец, закончится.
— Она искала их, — выдыхает Гермиона. — Охотилась за моими родителями.
— И, видишь ли, она нашла дом, — продолжает Драко. — А потом едва не сравняла его с землёй.
Гермиона хмурится. Она наложила на родительский дом столько защитных чар, что они выдержали бы и взрыв ядерной бомбы, но, когда вернулась туда после войны, тот казался нетронутым. Она понятия не имела, что Беллатриса там побывала.
Побелевшие костяшки пальцев, сжимающих книгу, — верный признак того, что Драко сейчас чувствует на самом деле.
— Это ведь ты всё восстановил, да? — с подозрением спрашивает Гермиона.
Драко бросает на неё взгляд.
— Что?
— Я была там. После войны вернулась домой, потому что думала, что смогу в нём жить. Дом находился в безупречном состоянии. Это ты всё восстановил.
Впервые Малфой неловко ёрзает, своими движениями напоминая, как близко сидит, как уверенно обнимает её.
— Ну, в общем-то да, — признаётся он.
Наверное, думает Гермиона, он никогда не перестанет её удивлять. Она не понимает, зачем ему было тратить время и силы на уборку магловского дома для девушки, которую он едва знал и явно ненавидел. Возможно, таким образом он наказывал себя.
— Они живы, ты знаешь?
Драко кивает.
— Знаю. Она тоже знала.
— Хорошо, — выдавливает Гермиона. Её затапливает первобытное удовлетворение от осознания того, что Беллатриса Лестрейндж погибла, так и не добившись своего. Это почти оправдывает невыносимую вину на сердце Гермионы.
— Возможно, ты и отняла у них выбор, Грейнджер, — тихо говорит Драко, — но ты спасла им жизни. По крайней мере, они остались живы, чтобы иметь возможность делать выбор.
Гермиона вздыхает.
— Ты прав, просто, наверное, хотелось бы, чтобы не мне пришлось нести бремя ответственности за это решение.
Оба долго молчат, думая каждый о своём. Огонь догорает до тлеющих углей, когда Драко двигается и притягивает Гермиону ближе. Она не сопротивляется.
— Знаешь, когда я признался, что могу наложить Аваду, ты не задавала вопросов.
Гермиона кивает, потираясь щекой о его рубашку. Ей вспоминается шерстяной свитер Рона и как она отстаивала Драко Малфоя.
— Я могла бы сказать то же самое о тебе, — отвечает она. — Ты не спросил, откуда я узнала, что способна на такое.
— Фенрир Сивый, — отвечает Драко. — Нам обоим известно, что в том сражении ты бросила в него не оглушающим.
Гермиона краснеет.
— Как… Как ты узнал?
— Видел собственными глазами. Оказалось чертовски трудно убедить Трелони, что перед ней пронёсся обычный Ступефай.
Гермиона запрокидывает голову и кладёт ладонь Драко на грудь.
— Ты… Ты?..