7 февраля — понедельник
Иногда Рону снятся его собственные руки.
Он видит их сильными и бережными, прижимающимися к материной спине, пока она стонет над телом Фреда. Видит их в земле и грязи, стискивающими решётку подземной камеры в особняке Малфоев, пока кричит он: «Не её, возьмите меня, только не её!». Видит, как они тянутся к крестражу, который нашёптывает ему самые потаённые страхи, пока единственным образом в его голове не остаются руки — сомкнутые на шее лучшего друга.
А теперь — теперь они приходят в кошмарах, залитые кровью, пока он держит на руках безжизненно обмякшую Ханну и не знает, спасёт ли её трансгрессия или убьёт окончательно.
Он проводит дни в Мунго, его рука держит её ладонь — чистую, вымытую от крови и грязи последних месяцев. Он гладит большим пальцем её пальцы, шепчет истории, признания, надежды. Не знает, очнётся ли она когда-нибудь, но почему-то чувствует необходимость говорить.
— Я теперь буду приходить чаще, — говорит он. — Джордж сказал, чтобы я взял отпуск. Он, кстати, держится молодцом, Ханна. Я… я очень им горжусь. Он не пьёт, даже после Парвати. Думаю, забота о Падме пошла ему на пользу.
Время от времени мерно пищит диагностическое заклинание. Рон откидывается в кресле рядом с её кроватью, устраиваясь надолго.
— Потерять Фреда казалось чем-то невозможным, понимаешь? — Он сглатывает. — И я до сих пор не могу поверить, что ему суждено было умереть вот так, потому что не верю я во всю эту чушь про судьбу. Шла война, люди умирали раньше срока, и всё же… иногда мне кажется, что, может быть, Фред смог сделать этим что-то напоследок, — Рон горько усмехается. — Что его смерть… ну, как будто подготовила Джорджа к тому, чтобы помочь Падме. Наверное, глупость.
Он вздыхает и смотрит на неподвижное лицо Ханны. Единственный плюс разговоров с бессознательным человеком — никто не смеётся над тем, что ты несёшь.
— Слушай, Ханна. Я хотел тебе кое-что рассказать. Уверен, ты бы обрадовалась, если бы могла меня сейчас услышать. — Он выпрямляется, вспоминая, как не терпелось поделиться этой новостью, когда Гермиона впервые её упомянула.
— Малфой делает… ну, в общем, делает действительно хорошее дело. — Он кривится. — И ты же знаешь, как я ненавижу это признавать. Он превращает часть Малфой-мэнора в приют для детей-волшебников. Они с Гермионой не хотят там жить — и правильно, если честно. После войны осталось столько сирот, а теперь ещё и из-за ВМН появляются нежеланные беременности. Детям нужно место, где будет безопасно. Малфой даже пригласил свою тётю Андромеду с Тедди — они будут помогать с управлением. Но работы куча, понимаешь? — Рон сжимает её пальцы. — И они сразу подумали о тебе. Им нужен кто-то, кто любит детей, кто умеет заботиться о других, кто интересуется целительством. Я рассказал им, что ты подумывала о стажировке в Мунго. Место твоё, Ханна. Только очнись. Очнись ради меня.
Рон наклоняется и прижимает лоб к её тёплой руке. Бесстрастный ритм заклинания не меняется, Ханна по-прежнему неподвижна. На её запястьях тонкой паутинкой тянутся почти исчезнувшие серебристые шрамы.
— Мерлин, Ханна, — шепчет он. — Пожалуйста. Очнись. Очнись и согласись на эту работу. Возвращайся домой и поправляйся. Мы оба поправимся. Разберёмся во всей этой проклятой жизни… вместе. Хочешь — останемся женатыми, хочешь — разведёмся, переедем, уедем хоть в Австралию. Только скажи, чего ты хочешь. Просто… очнись.
14 февраля — понедельник
— Не слушай тех, кто будет говорить, что я необучаемый, ладно? — громко объявляет Рон, входя в палату Ханны. В руках он держит огромный букет роз и розового плюшевого мишку и чувствует себя при этом, пожалуй, совершенно глупо.
Он ставит цветы на подоконник, туда, где Ханна сразу бы их увидела, если бы открыла глаза. Мишку аккуратно укладывает под её безвольно лежащую руку, расправляя пальцы над мягким мехом.
— С Днём святого Валентина, Ханна, — говорит он, наклоняется и целует её в лоб. — Я не знал, что тебе подарить, ведь это наш первый день святого Валентина, но Гермиона когда-то сказала, что если не знаешь — всё равно что-нибудь подари. Так что… надеюсь, тебе нравятся розы.
Пару дней назад целители сказали, что в её мозговых волнах появилась активность, и Рона буквально подкосило от облегчения. Однако пока она так и не просыпается. Рона это не пугает — он в совершенстве овладел искусством ожидания. Он коротает время, играя в шахматы, рассказывает Ханне новости, свои страхи и смешные истории. Даже книгу читает по совету Гермионы.
Он по обыкновению устраивается в кресле у кровати и придвигается поближе. Кто-то из целителей аккуратно заплёл волосы Ханны в косу после последнего мытья, и теперь она выглядит моложе, почти как тогда, в Хогвартсе — просто симпатичная девочка с другого факультета, на которую он не обращал внимания.
— Мне нравится твоя новая причёска, — тихо говорит Рон. — Красиво.
Ответа, конечно, нет, но он привык. И, в каком-то смысле, так даже проще — можно говорить что угодно, не боясь возражения. О страхах, о том, чего он хочет, о том, как сильно скучает по тем временам — до. До войны. До смерти Фреда. До ВМН.
— Я подумываю о покупке дома, — неожиданно произносит он.
Только услышав собственные слова, Рон понимает, насколько часто размышлял об этом. Квартира, где они жили вместе с Ханной, кажется ему теперь населённой призраками, и, как бы он ни любил «Нору», возвращаться туда не готов. Хочется чего-то нового, настоящего и постоянного.
— Я немного отложил, плюс у меня ещё остались деньги за Орден Мерлина. Думаю, хватит на что-то приличное, — произносит он почти шёпотом. Она — первая, кому он признался. — Мне бы хотелось, чтобы ты помогла с выбором. Правда. Когда ты очнёшься… неважно, что мы решим потом — остаться вместе или нет, — я всё равно хочу знать, что ты думаешь.
Он внезапно чувствует, что сидит слишком далеко, и протягивает руку, переплетая свои пальцы с её. Мягкий плюш мишки греет их ладони.
Глухой стук в дверь заставляет Рона вздрогнуть. Он открывает глаза — уснул прямо у кровати. Палочка мгновенно оказывается в руке.
В дверях стоит Невилл Долгопупс.
Рон поднимается, подбирает мишку, что свалился на пол, и кладёт обратно под пальцы Ханны. Уши горят — хоть он и знает, что Невилл женат на Панси, каждый раз это выглядит так, будто Рон крадёт у него Ханну.
Стоящие на подоконнике розы будто насмехаются над ним.
— Привет, Рон, — тихо говорит Невилл. — Можно я… проведаю её?
Рон моргает. Невилл писал ему несколько раз, интересовался здоровьем Ханны, но ни разу не приходил.
— Конечно, — отвечает он. — Я… пойду чаю попью.
Невилл кивает и заходит в палату. Рон разворачивается и идёт по коридору, каждый шаг будто отдаляет его от чего-то важного.
В кафетерии Мунго за столиком в одиночестве сидит Панси Паркинсон. Или уже Долгопупс?
Она красивая, хоть Рон и не хочет это признавать. Её черты лица стали более выразительными, а чёрные волосы подстрижены до подбородка и блестят под светом ламп. Рон решает, что чай ему без надобности, и просто садится напротив.
Мелькнувшее на лице Панси удивление сменяется равнодушием, но она не уходит.
— Привет, Панси, — говорит Рон. — Невилл пришёл навестить Ханну. Полагаю, ты знаешь, раз сидишь здесь.
— Очевидно, — отвечает она холодно.
Рон кивает.
— Вы разводитесь?
— И с чего это должно тебя касаться? — шипит Панси.
— Возможно, с того, что если вы всё-таки разводитесь, Невилл сможет ухаживать за моей женой, Ханной, в которую, как мы оба прекрасно знаем, он был влюблён всего несколько месяцев назад. Очевидно.
К его удивлению, Панси усмехается. Она поднимает чашку, делает глоток, а Рон терпеливо ждёт.
— Не знаю, — наконец говорит она.
— Не знаешь, — в замешательстве повторяет он.
Панси пожимает плечами.
— Что ты хочешь услышать, Уизли?
— Хочу услышать, стоит ли вообще держаться за этот брак. Будете ли вы жить в доме, который недавно купили. Или, во имя Мерлина, любите ли вы друг друга, — резко бросает Рон.
В глазах Панси вспыхивает злость, и голос становится злее:
— А как насчёт того, что я понятия не имею? Всё, что я знаю, — это как Невилл сходит с ума, потому что Ханна пыталась перерезать себе вены, потому что не смогла пережить…
Рон с грохотом бьёт ладонью по столу. Стакан подпрыгивает, брызги чая летят в сторону, но Панси и глазом не ведёт, смотрит прямо на него, будто может выпотрошить его на месте без магии. Рон тоже не отводит взгляда — он видел вещи и пострашнее Панси Паркинсон.
Однако она не опасна, это видно по едва заметному дрожанию губ.
Она напугана.
— Ханна в этом не виновата, — тихо, но твёрдо говорит Рон. — Ни в чём. Мне жаль тебя, жаль Невилла, но это не её вина, Панси.
Она опускает глаза, плечи опадают.
— Я знаю, — шепчет она. — Знаю, что не её.
Взгляд Панси застывает на столе, и Рон вдруг вспоминает все те годы, когда он ненавидел слизеринцев просто за то, что они носили зелёное.
Теперь всё иначе. Он сражался рядом с Драко Малфоем и видел, как Гермиона стала счастливее, чем когда-либо. Играл в карты с Блейзом Забини и слушал, как смеётся Полумна Лавгуд, когда Тео Нотт кружил её в танце.
И вот он смотрит на Панси Паркинсон и понимает совершенно ясно, что она влюблена в Невилла Долгопупса и чувствует ту же глухую, бесконечную вину, что и он сам, — за то, что женился на человеке, который принадлежал другому.
— Это не твоя вина, Панси, — мягко говорит он.
Она не поднимает головы, но сглатывает. Кивает и, не говоря ни слова, встаёт. Панси проходит мимо него быстрыми шагами и исчезает в одном из бесконечных коридоров больницы святого Мунго.
18 февраля — пятница
Рон просыпается от звука сирены и мгновенно приходит в себя. Над кроватью Ханны мигают тревожные огни, ровное гудение приборов, к которому он уже привык, превратилось в пронзительный визг. Ханна бледна, её тело бьётся в судорогах, голова резко мотается из стороны в сторону. Рон просовывает руку между её щекой и краем кровати, пытаясь смягчить удары. Он осознаёт, что кричит, только когда чья-то сильная рука оттаскивает его назад.
В палату врываются трое целителей.
— Помогите ей! — орёт Рон и рвётся обратно.
— Выведите его! — громко приказывает одна из них.
— Нет, я её… — но слова замирают на губах: над Ханной вспыхивает диагностическое заклинание, и он узнаёт его — видел сотни раз, но никогда ещё оно не горело таким ярко-красным. Ему не дают толком ничего рассмотреть и выталкивают за дверь.
— Мы позовём, если понадобитесь, — рявкает целительница, захлопывая дверь.
Рон остаётся стоять, уставившись в просвет под дверью, в котором мигают отблески чар. Звук внутри заглушён, в коридоре стоит тишина. Не слышно привычного сигнала, подтверждающего, что она жива.
Рону кажется, что проходят часы, когда дверь наконец приоткрывается, но на самом деле всего сорок пять минут. Самые длинные в сорок пять минут его жизни. Та же целительница, что выгнала его, теперь устало улыбается.
— Мистер Уизли? — спрашивает она тихо. Рон вскакивает, готовый услышать объявление об очередной смерти, очередной потере. — Ханна пришла в себя, — продолжает целительница. — Она ещё слаба, дезориентирована, но она хочет вас увидеть.
Рон непонимающе моргает.
— Она… она очнулась?
Целительница кладёт ладонь ему на предплечье.
— Понимаю, вы шокированы. Пойдёмте, убедитесь сами.
Он следует за ней в палату. Двое других целителей проверяют показатели и шепчутся между собой. Голубые глаза Ханны открыты и смотрят прямо на него. От тяжести этого взгляда Рон едва не падает на колени.
— Ханна, — шепчет он, подходя к кровати. Столько всего хочется сказать, но теперь, когда она слышит, слова исчезают.
— Рон, — отвечает Ханна хриплым от долгого молчания голосом. Она тянет к нему свою тонкую, бледную руку, и Рон мгновенно прячет её в ладонях.
Целительница напоминает о себе:
— У миссис Уизли наблюдается лёгкая спутанность сознания и частичная амнезия, это последствия травмы. Она стабильна, но нужно быть осторожнее — переизбыток эмоций может вызвать новый приступ. Было бы полезно, мистер Уизли, если бы вы оставались с ней и сохраняли спокойствие и терпение.
Рон кивает. Терпение — не его сильная сторона, спокойствие тоже, но сейчас он сможет. Должен.
— Спасибо, — шепчет Ханна.
Целители выходят, тихо прикрывая дверь. Рон садится в своё привычное кресло, не отпуская руки Ханны. Её коса расплелась, выбившиеся пряди разметались по подушке, и эта неряшливость почти трогательна.
— Как ты себя чувствуешь?
Ханна морщится.
— Ужасно.
— Тебе больно? Я могу позвать…
Она качает головой, прерывая его, дважды открывает и закрывает рот, и Рон понимает, что она боится сказать что-то не то так же сильно, как он.
— Прости, — наконец произносит она, и по щеке катится слеза.
— Нет, — Рон подаётся ближе, садится прямо на край кровати. — Нет, Ханна, это ты меня прости. Я знал, что с тобой что-то не так, и должен был… должен был…
Слова застревают в горле. Ханна поднимает вторую руку и кладёт ему на щёку. Она плачет, а он так устал видеть её слёзы. Пальцы цепляются за его свитер, она тянется вперёд, и Рон осторожно помогает ей сесть.
— Чувствую себя такой слабой, — шепчет она.
Рон качает головой.
— Нет, нет, это просто мышцы. Скоро пройдёт, как начнёшь понемногу двигаться.
Ханна кладёт голову ему на плечо, руки обвивают талию. Рон не уверен, обнимал ли её когда-нибудь раньше по-настоящему, но это полуобъятие кажется правильным. Светлые волосы Ханны щекочут его подбородок.
Столько всего нужно рассказать, и всё это он боится произнести.
— Мне снились странные сны, Рон, — вдруг говорит она. — Я боюсь, что они реальные.