21 января 2000 года — пятница
Во время войны каждую ночь перед крупными сражениями Фред с Джорджем засиживались допоздна, пили огневиски и отвлекали друг друга от маячащей на горизонте гибели. В ночь перед смертью Фреда Джордж сделал свою лучшую пародию на Флитвика, и брат смеялся до слёз. Это до сих пор одно из самых сокровенных его воспоминаний.
Вполне уместно, что сегодня вечером он приносит домой самую маленькую бутылку огневиски, какую смог найти, и ещё одну с безалкогольным шампанским.
Парвати сидит за столом, потягивает огневиски и морщится после каждого глотка. Джордж пьёт своё псевдошампанское и изо всех сил старается притвориться, что это настоящий алкоголь. Бутылка Парвати почти опустела, она сама пошатывается на табурете, так что Джордж считает вечер успешным, даже если сам всё ещё трезв.
— Веришь — нет, но однажды нам с Фредом удалось обойти защитные чары на кабинете Снейпа. Мы забрались туда и передвинули всё, до чего дотянулись, ровно на четыре дюйма влево. Если говорить о розыгрышах, то это, безусловно, был самый тонкий, но, возможно, и самый эффективный. Снейп бесился несколько недель.
Парвати смеётся до икоты.
— А мы с Полумной однажды нашли кошку возле хижины Хагрида и играли с ней почти час, пока она не превратилась в МакГонагалл. Напугала нас до смерти.
Джордж тоже хохочет, представляя себе эту картину.
— Я и не знал, что вы с Полумной в школе дружили.
— Ну, она подруга Падмы, так что всё как-то само случилось. — Парвати пожимает плечами.
Джордж берёт её под руку: Парвати раскраснелась от спиртного и одета в пижаму. Они почти не разговаривали после того поцелуя, но Джордж не может выкинуть его из головы. Тепло её кожи под пальцами; улыбка, когда она разгадывает, как работают хитроумные чары на его новом изобретении; как она легко вошла в его жизнь и сделала так, что ему вовсе не хочется, чтобы она уходила.
Поэтому он наклоняется над столом и снова целует её. На вкус она — огневиски и искушение, и Джордж тянется всем телом, переваливается через столешницу, стремясь приблизиться. Вдруг Парвати встаёт, прижимается к нему, и внезапно подхватить её под ягодицы и поднять оказывается так же легко, как дышать. Она обнимает его ногами, пальцы цепляются за вырез пижамной рубашки — и Джордж хочет.
Спотыкаясь, он подходит к трансфигурированной кровати, и они валятся на неё как одно целое. Парвати преследует его губы каждый раз, когда он отстраняется, Джордж с трудом может думать связно.
Он запускает пальцы под её рубашку, проводит по рёбрам и смуглой коже. Тянет за подол и снимает его через голову.
— Парвати… — Опьянённый страстью, он почти задыхается.
Она резко отступает назад, словно пытается вырваться из его хватки. Джордж смотрит на неё и не понимает, почему она внезапно сжимается, горбит плечи и начинает плакать.
Его охватывает холодный ужас. Незнакомая веснушка на левом плече, слегка неровно подстриженные волосы. Тихие всхлипы — ей больно, но она старается скрыть это.
Не по-гриффиндорски.
— Падма? — с придыханием спрашивает Джордж.
Она медленно поднимает глаза, и, стоит их взглядам пересечься, Джордж приходит в ярость.
— Прости, Джордж. Прости, прошу. Она сказала, что это сработает.
Он чувствует такую злость, какой не ощущал с самой войны, но она направлена не на плачущую ведьму перед ним. Как Парвати посмела так поступить — и с сестрой, и с ним?
— Где Парвати?! — требовательно спрашивает он, поспешно вставая и поправляя съехавшую рубашку. Руки всё ещё дрожат от адреналина и вожделения.
— Нет, пожалуйста, Джордж. Пожалуйста, не надо, она не виновата. Умоляю тебя, — тихо, но искренне просит Падма, и это едва не разбивает ему сердце.
— Она поступила так с нами, Падма, — цедит Джордж. — Скажи, где она.
Падма быстро качает головой, и Джордж понимает — неважно, что он попросит, Падма ни за что не выдаст сестру. В любом случае, это не имеет значения, потому что Джордж больше не может находиться ни секунды в этой квартире, которая на кратчайшее мгновение вновь показалась ему не одинокой.
Он отворачивается и уносится в свою комнату. Когда выходит, Падма лежит там же, где упала. Она молча глотает слёзы, вперив взгляд в пол. На Джордже надет пиджак, в груди бурлит праведный гнев. От вида её слез сердце сжимается, но сейчас он не в силах смотреть на Падму.
Он захлопывает за собой дверь и не оглядывается.
***
Через час он находит Парвати в фойе особняка Блейза, и ему становится ясно, чего он не заметил сразу. Парвати всегда тяготела к ярким цветам, а Падма носит более традиционную одежду. Парвати улыбается во все зубы, глаза сияют и полны тайн, которые известны ей одной; её легко рассмешить и трудно успокоить, а смех громкий и мелодичный. Падма улыбается скромно, опустив ресницы и хихикая так, будто это сюрприз даже для неё самой.
— Как ты посмела, — начинает Джордж, охрипший от попыток сдержать крик.
Парвати смотрит на него, безмятежно и уравновешенно. Джорджу хочется её придушить.
— Мне жаль, что мой обман причинил тебе боль, — говорит Парвати вместо настоящего, разумного ответа.
Все попытки сдержаться покидают его, и Джордж взрывается:
— Какая у тебя может быть причина, чтобы так поступать со мной? С Падмой? Мы этого не заслуживаем! Люди — это не шахматные фигуры, Парвати! Ты не можешь использовать их в своих целях, только потому, что думаешь, что, блядь, знаешь лучше!
— Я знаю лучше, — огрызается Парвати, впервые с его прихода поднимаясь на ноги.
— Нет! Решила, можешь играть с нами? — рычит Джордж. — Да пошла ты. Я только что оставил твою сестру рыдать на полу, а она даже не смогла объяснить причину…
— У нее есть причина, — говорит Парвати, голос снова спокойный и ровный. — Как и у меня.
Джордж сжимает кулаки.
— Скажи мне, какая причина может быть достаточно веской, чтобы поставить нас в такую ситуацию, Парв. Я действительно не могу представить себе ничего, что могло бы оправдать подобную ложь.
Парвати закусывает губу.
— Я не могу тебе сказать.
Джордж смотрит на жену и думает, стоит ли ему удивляться. В конце концов, они рождены на войне и привыкли делать трудный выбор. Привыкли делать выбор в одиночку — иногда со смертельными последствиями.
— Если не скажешь сама, тогда я тебя заставлю, — говорит Джордж, спокойно, уверенно и безапелляционно. Он солдат до мозга костей, и хотя его мать наверняка не такой жизни желала сыну, этого уже не изменить.
— Ты угрожаешь мне? — Парвати удивлённо моргает.
— Да, — отвечает Джордж. Он сжимает палочку так крепко, что скоро переломит, — он в ярости, но в то же время за ним никогда не водилось избиений женщин, и ему противно испытывать это желание сейчас.
— Пожалуйста, Джордж, — шепчет Парвати. — Не заставляй меня рассказывать.
Он заставляет себя глубоко вдохнуть, слегка расслабить руку и подумать. Он не может представить себе достаточно веской причины, но он и не провидец. До этого момента Парвати никогда не проявляла признаков жестокости, поэтому должно существовать что-то, что вынудило её сделать это.
Он думает о грядущих событиях, которые являются ей в видениях, о нитях судьбы, хитро сплетённых вместе, разглядеть которые или повлиять на них способна только она одна.
Он вспоминает, как она узнала о безоарах, и о лице Драко Малфоя, застывшем и бледном, — вспоминает о Роне, испачканном в крови.
— Скажи, Парвати, — сурово говорит он, опуская палочку. — Ты должна мне сказать.
Парвати закрывает глаза и дышит медленно, с малейшей заминкой на выдохе. Когда она снова встречается с ним взглядом, там стоят слёзы.
— Джордж… Я надеялась, что Падма сможет тебя одурачить. И подумать не могла, что ты так быстро её раскусишь. Мне пришлось пойти на это, потому что если я смогу заставить её стать Парвати хотя бы на одну неделю, то спасу её.
У Джорджа сводит желудок. Он злится и на Падму тоже, но она всё равно ему нравится, и то, как она прижималась к нему, до сих пор не выветрилось из головы.
— Что ты имеешь в виду, говоря о её спасении? Что с ней произойдёт?
Если игнорировать события последних дней, Джордж сказал бы, что знает, кто такая Парвати. За несколько месяцев совместной жизни он видел её расчетливой и доброй, несчастной и радостной. Она не раз спасала его, и как бы он ни был зол на неё сейчас, он в долгу перед ней. От этого никуда не деться.
Поэтому наблюдать, как она больше не в силах держаться, чрезвычайно больно: лицо сморщилось, по щекам текут слёзы. Отчаяние льётся из неё ещё сильнее, чем даже когда она запретила ему носить синее.
— Она погибнет. — Парвати задыхается. Не может продолжать. Разражается громкими, захлёбывающимися рыданиями — совершенно отличными от тихого плача оставшейся в квартире Падмы.
Джордж растерянно мнётся — гнев, клокотавший в груди несколько мгновений назад, улетучивается с каждым новым всхлипом жены. Он бездумно, инстинктивно протягивает руку, и, стоит ладоням лечь на её плечи, Парвати прижимается к нему и вцепляется в рубашку. Она рыдает, уткнувшись в него, и Джордж сжимает жену так крепко, как сам мечтал, чтобы кто-то обнял его, когда Фреда не стало.
Такое отчаяние? Не понаслышке ему знакомо. Парвати имеет множество лиц: она провидица, гриффиндорка, молодая женщина, ветеран войны, его жена и близнец. Из всех титулов именно последний приносит ей больше всего радости. Джордж уверен в этом так, как не уверен ни в чём другом в этом мире; не существует ничего, ничего, что Джордж не сделал бы, хотя бы не попытался, если это означало бы спасти Фреда.
Он может отпустить Фреда, но Падму — нет, и только сейчас, пока он обнимает Парвати, в нём просыпаются стороны, крепко дремавшие ещё час назад, жар лижет позвоночник восхитительным и незнакомым образом.
Он хочет спасти её.
— Парвати, я всё ещё злюсь на твой поступок, — объявляет Джордж. — Но Падма — и моя подруга тоже.
Рыдания Парвати затихают, но она не убирает голову от его ключицы.
— Ты поможешь мне?
— Что именно ты хочешь, чтобы я сделал? — тихо спрашивает Джордж.