Какаши понятия не имел, как долго просидел посреди поля, прежде чем его нашла Сакура. Сэнбэй изо всех сил старался его утешить, но в конце концов снова заснул, положив голову ему на колени. Это был долгий день, хороший день. Какаши чувствовал себя таким… довольным. Счастливым. Сидя рядом с Сакурой, он почти сдался, он почти…
Но затем вся его жизнь, всё, что он всегда понимал о себе, об отце, матери и своих отношениях с Цу— с Пятой Хокаге, — рухнуло в одно мгновение. Едва он вышел из дома, как предательство и полное опустошение нахлынули на него.
Какаши не плакал — по-настоящему — годами. Но эта… эта первая боль, о которой он не вспоминал десятилетиями и которая была погребена под множеством других, никуда не делась. Он слепо следовал за Сэнбэем, пока не согнулся, уперев руки в колени, посреди поля, пытаясь дышать сквозь удушающие рыдания.
Всё, вся его жалкая жизнь могла бы сложиться иначе, если бы она была рядом. И она была рядом, но не с ним. Она не умерла, как он всегда думал. Она была жива и жила своей жизнью, зная, что нужна ему, но позволяя ему страдать в одиночестве. А потом у неё хватило наглости вернуться в его жизнь уже взрослой и заставить его думать, что ей не всё равно, заставить его думать, что они друзья и даже ничего не сказала.
— Босс?
Какаши отшатнулся, сел и позволил Сэнбэю забраться к нему на колени и лизнуть его в лицо.
— Я в порядке… Я… — он закашлялся, прочистил горло и прижал к себе тёплую пушистую собаку. Это было так знакомо. Это была боль, это были слёзы ребёнка. Тогда его единственным утешением был нинкен, а теперь с ним был Сэнбэй.
Когда острая боль начала утихать, Какаши попытался собраться с мыслями. Его мать всегда была для Какаши смутной трагической фигурой. Она умерла при его рождении, была любима его отцом и, вероятно, была красива. Как её звали, к какому клану она принадлежала и была ли она куноичи — на эти вопросы он никогда не получал ответов при жизни отца. Затем он умер, и всякий интерес Какаши к умершей матери угас вместе со всем хорошим и детским в нём.
Сколько людей знало правду? Была ли это тайна, известная только его отцу и его… она знала? Или было ещё больше людей, которые сговорились утаивать это от него, чтобы он оставался одиноким и уязвимым? Хирузен знал, и почему-то это его не удивляло. А как же Минато? А как же Джирайя?
И…
Почему ей было плевать?
Сколько Какаши знал Цунаде, она никогда не могла довериться своему сердцу. Впускать людей в свою жизнь было для неё так же трудно, как и для него. Она годами считала себя проклятой. Нечто подобное он чувствовал на протяжении долгого времени. Но она так сильно заботилась о Наруто, о деревне… о Джирайе.
Так почему же она не могла его полюбить?
Неужели потому что он — это он?
Он никогда не мечтал стать Хокаге, как её младший брат или Дан. Он просто нуждался в ней. Ей даже не пришлось бы говорить ему, что она его… Его мать. Неужели она просто не хотела его? Имело бы значение, если бы у него были светлые волосы или если бы он родился девочкой?
Нет. Скорее всего, нет. Как она и сказала, она не походила на родителя. Её крайний страх перед привязанностью только усугублял ситуацию. Может быть, женщина, которой она станет через двадцать пять лет, смогла бы полюбить его. Может быть, она и любила. Но не настолько, чтобы сказать ему правду.
Этого было недостаточно, чтобы позаботиться о нём после смерти отца.
Это было больнее всего.
Он мог бы простить её за то, что она не хотела становиться матерью. Учитывая, как сложилась его собственная жизнь, как всё мрачно обернулось для него, если бы кто-то принёс ему ребёнка пятью годами ранее и заявил, что он отец, он, вероятно, отдал бы его Хокаге и больше не оглядывался бы назад. Вероятно.
Но она не ушла совсем. Не по-настоящему. Она слышала о смерти Сакумо. Она знала, что их сын остался один, а все знают, что в деревнях шиноби большинство сирот предоставлены сами себе, и это ещё мягко сказано. Она могла вернуться за Наруто, за каким-нибудь задорным, жизнерадостным ребёнком, с которым её ничего не связывало.
Но не за её собственным сыном, когда у него больше никого не было.
Чёрт, ему действительно нужна была сигарета.
Он почувствовал присутствие Сакуры задолго до того, как она подошла. Должно быть, она давала ему время решить, хочет он её общества или нет.
Он хотел. Больше всего на свете.
Когда он не сделал попытки сбежать, а лишь оглянулся на неё, поглаживая спящую собаку, лежавшую у него на коленях, она наконец присоединилась к нему. Она села рядом с ним, обняла его одной рукой и положила голову ему на плечо. С облегчением выдохнув, он наслаждался её теплом и зарылся лицом в её волосы.
После нескольких минут напряжённого молчания она вздохнула.
— Прости, Какаши. Я солгала тебе.
Он почувствовал во рту привкус желчи. Только не она. Он начал отстраняться, и, к его ещё большему разочарованию, она его отпустила.
— О чём?
— Когда мы спасли Сакумо и ты спросил меня, откуда я знаю, когда ты окончил академию и сдал экзамен на чунина, я солгала. Я… — она тихо рассмеялась, смутившись. — Я не смотрела. Боже, я тогда была так одержима Саске, что мне было плевать на твои достижения и вообще на всё. Я узнала от Цунаде.
Нахмурившись, он посмотрел ей в глаза.
— Что ты имеешь в виду?
— Через пару недель после того, как она начала меня обучать, она выпила — что, как ты знаешь, не было редкостью, — и начала говорить о тебе. Она всё говорила и говорила о том, какой ты гениальный ребёнок. О том, что ты был самым юным генином и чунином за всю историю. О том, что ты стал джонином в девять лет и почти десять лет провёл в АНБУ. О том, что ты герой войны. О том, что ты вундеркинд. «Хатаке Какаши, знаменитый Копирующий ниндзя». Она, казалось, так гордилась тобой. Я просто думала, что это потому, что вы друзья. Но, зная теперь, что она твоя мать… — Какаши слегка пожал плечом, которое не было прижато к боку. — Может, она и не могла любить тебя, и могла бы сделать буквально всё, чтобы улучшить твою жизнь, но предпочла этого не делать, но она следила за тобой. Она гордилась тобой. Наверное, так она заботилась о тебе. Я всё ещё немного злюсь на неё и на Сакумо. Но… я уже накричала на неё. Наверное, мне не стоит из-за тебя злиться, — она улыбнулась извиняющейся и немного застенчивой улыбкой. — Прости, что я так злюсь из-за тебя, Какаши. Я ничего не могу с собой поделать.
Он взял её за руку.
— Не извиняйся. На этот раз я почти попросил тебя об этом. Ты защищаешь тех, кто тебе дорог, Сакура. Я бы увёл тебя с собой, если бы не хотел, чтобы ты ей что-то сказала.
— Хм, — Какаши показалось, что её улыбка стала шире, прежде чем она уткнулась лицом в его плечо. — Ну, если хочешь, можешь отнести меня в постель. Нам, наверное, стоит поговорить о том, что они узнали, кто мы такие, но я слишком устала, Какаши.
Она была права. Кто знает, что Цунаде сделает с этой информацией. Но он тоже устал.
— Ладно. Эй, вставай, Сэнбэй, мы идём спать, — сонный, а теперь ещё и недовольный пёс встал и затрусил к дому, слишком уставший, чтобы ждать их. Подняв Сакуру на ноги, он присел перед ней и жестом пригласил забраться к нему на спину. Он услышал, как она фыркнула, но всё равно забралась, обхватила его руками и прижалась щекой к его шее.
— Сакура?
— А? — она уже почти спала.
— Почему ты солгала о том, что Цунаде рассказала тебе обо мне?
— О, — она зевнула, и её дыхание защекотало его даже через маску. — Я не хотела, чтобы ты думал, будто мы сидим и сплетничаем о твоей тяжёлой юности.
— Хм. Так вот что ты сделала?
Она подняла руку и начала перебирать его волосы, слегка почесывая кожу головы. Ему нравилось, что она всегда так делала.
— Нет. Она просто разошлась не на шутку. Хотя меня это всегда беспокоило, — ещё один зевок. — Первый Хокаге специально не хотел, чтобы дети становились солдатами. И все же каждый раз, когда начиналась война, происходило именно это. Ты был таким маленьким. Какаши-кун такой маленький. Опасный, но такой маленький и драгоценный.
Он не смог сдержать лёгкого смешка, услышав в её голосе сонное возмущение.
— Что ж, я рад, что ты за ним присматриваешь, — через мгновение, когда он почти убедился, что она уже уснула, он добавил: — Я рад, что ты и за мной присматриваешь, Сакура.
КС
Какаши проснулся первым, как и почти всегда. Это было к лучшему. В какой-то момент ночью его подсознательная потребность в утешении, в ней, взяла верх над его жёстким самоконтролем. Он обнял её, прижал к себе, её щека лежала на его сердце. Одна из её ног была зажата между его бёдрами и обхватила его колено. Она так же крепко обнимала его, как и он её.
Если он пошевелится, она, скорее всего, проснётся. Разозлится ли она? Будет ли смущена? Будет ли она так же довольна, как он?