Теплое солнце просачивалось сквозь щели в ставнях, ласкало кожу ее рук, отражалось от золота и драгоценных камней, украшавших ее шею, медные нити на платье сверкали на свету.
Старая песня звучала у нее в голове, она подошла к окну, ее браслеты, украшенные драгоценными камнями, зазвенели, когда она потянулась к ставням, которые пропускали свет, и распахнула их, купаясь в лучах света. Звуки детей, играющих на улицах внизу, шум рынка, людская суета, частью которой она не могла быть, и уверенный голос, звучащий в ее голове — Ты сможешь, Серена. Ты можешь делать все, что захочешь…
Но чем дольше она смотрела на этот яркий солнечный свет, тем темнее, казалось, становилось вокруг, словно затмение внезапно высосало все счастье из этого мира. Тот же женский голос, раздался снова. На этот раз она отвернулась от этого темного света и увидела женщину постарше, знакомую и в то же время неузнаваемую, которая смотрела на нее, уперев кулаки в бока и дрожа от ярости. — Ты убила моего сына…
Голос старухи был полон муки, а по ее лицу текли слезы. Она почувствовала, как ледяная хватка страха и сожаления разлилась по ее венам, когда женщина бросилась на нее. Внезапно стало трудно дышать, руки схватили ее за горло, перекрывая доступ к кислороду. Она вцепилась в эти руки, звуки жизни внизу стихли, остатки света растворились в темноте, а затем… она начала падать. Падала вместе со старухой, все быстрее и быстрее.
Рена вскочила со своего спального места в кладовке, вся в холодном поту, когда дрожащие пальцы осторожно коснулись ее горла, эти призрачные руки давно исчезли. Она посмотрела в окно, высоко над которым на темном небе виднелись ясные и яркие звезды, до рассвета оставалось еще несколько часов. Проведя рукой по своим темным спутанным волосам, она спустила босые ноги с края груды ковриков, которую называла подставкой для кровати, ее ночная рубашка, старая потрепанная туника, которую она нашла в одном из сундуков, свисала чуть выше колен.
Тихие шаги по ледяному кафельному полу привели ее к маленькой масляной лампе, которую она держала на соседнем столе, и она снова зажгла ее, чтобы легче было пробраться на кухню. При дневном свете пространство казалось теплым и знакомым, но ночью оно становилось почти призрачным, наполненным тенями, когда лунный свет и масляное пламя боролись за господство в освещенном пространстве. Поставив лампу, она набрала ведро воды из бочки в углу и плеснула прохладной жидкостью себе на лицо. От этого ей стало легче, но не настолько, чтобы выбросить эти слова из головы.
«Ты убила моего сына …»
Послышался всплеск, эхом разнесшийся по Цитадели, заставив ее слегка подпрыгнуть. Вода в бочке была неподвижной, так откуда же исходил звук? Снова еще один всплеск, доносящийся из-за кухни и дальше по коридору.
Она пошла на звуки, каждый из которых становился громче, чем ближе она подходила к источнику, пока не добралась до ванны, которую чистила несколько недель. Войдя, она заметила фигуру, которая перекатывалась и ныряла в чернильно-черной воде. Возможно, рыба? Или, может быть, змея? Она подошла ближе к краю и вскрикнула от удивления, когда знакомое существо в форме угря всплыло на поверхность….
Рена шлепнулась задницей о пол, сжимая в кулаке тунику. Ей казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди и ускачет за дверь. — Ксеркс! Ты напугал меня до полусмерти!
Покрытый серой чешуей угорь лишь издал знакомый смешок. — Ксеркс плывет! Ксеркс плывет!
Когда зверь нырнул обратно и заскользил по темной воде, Рена не смогла сдержать улыбку, увидев радостное выражение на его маленькой мордочке. Она подвинулась, чтобы сесть на краю воды более расслабленно, и счастье Ксеркса помогло ей забыть о своем сне. Вскоре после этого он поднялся в воздух, отряхиваясь, как собака от лишней воды, и, казалось, сильно расслабился после погружения, а затем поднялся на уровень ее лица, расплываясь в широкой улыбке. —Теперь время завтракать?
— Не раньше, чем через несколько часов, — объяснила она, нежно почесывая его под подбородком. — Мне приснился плохой сон, и я не могла уснуть.
Маленький зверек почти не слышал ее, он был слишком занят тем, что мурлыкал (да, мурлыкал), от почесывания подбородка. Почесывая, она рассеянно смотрела на воду, и сон медленно возвращался к ней. Вода помогла ей забыться; возможно, полное погружение полностью смоет это ощущение. — Ксеркс, будь добр, принеси мне полотенце, пожалуйста. Оно в углу моей комнаты.
Когда он не пошевелился, она посмотрела на него, и выражение его морды стало недовольным, когда она перестала чесать. — Я приготовлю твой любимый завтрак.
— Ксеркс понял! Ксеркс понял! — глаза угря расширились от возбуждения, и он с серьезным видом улетел в темноту.
Как только зверь скрылся из виду, она снова повернулась к воде, внимательно разглядывая её. Когда хрустальная гладь успокоилась, золотые крапинки на плитках, окружающих ее, превратились в море звезд. Если бы она оставила все как есть, при таком слабом освещении ей было бы трудно определить, где начинается вода и заканчивается плитка. Зажегши лампу, висевшую на крючке на стене, она стянула тунику через голову, позволяя сладкому ночному воздуху пустыни немного погладить ее кожу, прежде чем нырнуть в воду.
Её тепло, словно нежная ласка, разлилась по телу, заставив ее тихонько застонать. Она расслабилась настолько, что погрузилась в воду, откинула волосы назад и, вынырнув на поверхность, подплыла к краю и запрыгнула на выложенное плиткой сиденье. Вода доходила ей чуть ниже грудей, и, слегка придерживая их одной рукой, она потянулась по скользкой плитке к бутылочкам с мылом и маслами, которые нашла во время уборки. Она смыла со своей кожи следы пота, оставшегося после ночного кошмара, и, намыливаясь, тихонько напевала ту же мелодию, которую слышала в том сне. Хотя песня была написана той же женщиной, которая обвинила ее в убийстве, она, казалось, расслабила ее даже больше, чем окружавшая ее вода. На сердце у нее стало радостно и тепло, как от любящих объятий друзей или семьи. И хотя она не помнила своего детства, знакомая мелодия в глубине души подсказывала ей, что она слышала ее и, возможно, даже пела с самого детства. Она прервала мытьё, пытаясь придумать лицо, которое соответствовало бы этому образу, этому ощущению семьи, но в голове все время было пусто. Ни друзей, ни семьи, вообще никого, воспоминания похожи на наживку на крючке, с многообещающим всплеском на поверхности, но без реальной поклевки.
— Неужели я так одинока в этом мире? — Спросила она себя, наблюдая за своим волнистым отражением в воде, прежде чем снова погрузиться в воду, пытаясь унять холодную дрожь, пробежавшую по спине при этой мысли.
— Все чисто? — спросил знакомый голос, когда она вынырнула на поверхность.
Она вскрикнула от неожиданности, мгновенно попытавшись прикрыть то немногое, что было на поверхности воды, и повернулась к нему лицом. — Мозенрат! Что ты здесь делаешь так поздно?
Темный колдун присел на корточки у края бассейна, демонстрируя свою озорную улыбочку. —Просто проходил мимо…
Она попыталась избежать его взгляда, опустив свой на одежду парня, на складку рабочего фартука, все еще видневшуюся на темной рубашке. — Ты опять допоздна работал, не так ли?
Его улыбка немного поблекла, когда он встал, все еще глядя на нее сверху вниз, как он всегда делал. — И, очевидно, ты решила искупаться в полночь.
— Я не могла уснуть, — объяснила она, подплывая к краю ванны. Краем глаза она заметила, что его ухмылка становится все шире по мере того, как она приближалась к краю. На ступеньке она остановилась, все еще покрытая водой и рукой, и посмотрела на него. —Ты не мог бы отвернуться, пока я буду выходить?
К ее раздражению, он просто скрестил руки на груди, прижимая к себе знакомую перчатку. — А почему я должен это делать?
— Потому что я хотела бы сейчас уйти. Поэтому, еще раз, пожалуйста, отвернись. — и какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга, пытаясь понять, кто моргнет первым.
К удивлению, Рены, Мозенрат сдался первым, подошел на шаг ближе к краю и, наклонившись, протянул ей руку. — Почему бы мне просто… не помочь тебе вместо этого?
В его глазах был игривый, изучающий огонек. Он делал это не для того, чтобы напугать ее, просто чтобы смутить и поставить на место. Она могла прочитать это по его лицу! Ей следовало бы оттолкнуть его или, может быть, просто встать без него и не обращать внимания на то, что она мокрая и обнаженная стоит перед своим хозяином, но Ксеркс спас ее от обоих вариантов, поспешно влетев в комнату со знакомым куском ткани во рту. — Ферфес, принес полотхенце!
Возможность была предоставлена. Когда Мозенрат обернулся, чтобы посмотреть, что происходит, брюнетка, стоявшая перед ним, схватила его за протянутую руку и сильно дернула. Громкий ВСПЛЕСК эхом разнесся по комнате, когда из воды вынырнуло пятно кремово-бронзовой кожи и в то же мгновение в воду ворвался колдун. К тому времени, как мокрый юноша в перчатках вынырнул на поверхность, отплевываясь и изрыгая ругательства, Рена была надежно завернута в свое полотенце, а Ксеркс плавал там с открытым от удивления ртом. Поскользнувшись, она схватила тунику и поползла к двери.
Мозенрат откинул с глаз темные влажные кудри и свирепо посмотрел на нее, когда она оглянулась на него, ее мокрые волосы прилипли к обнаженным плечам, когда она съежилась у входа. Он поднял руку в перчатке отстраняя приспешника, целясь в нее, когда та начала светиться, обещая боль, но прежде, чем он успел открыть рот, чтобы произнести заклинание, она бросилась прочь. Звук ее скольжения и удара о дальнюю стену эхом разнесся по пустому пространству, магический шар попал всего на несколько сантиметров левее и вместо этого расколол на стене несколько плиток. Она слышала, как он выкрикнул ее имя, эхом прокатившееся по залам цитадели вслед за ней, когда она исчезла в ночной тьме.