На следующее утро Байя просыпается от сообщения Хамады.
«Ты снова уходишь в это состояние. Не заставляй меня опять тащить тебя на улицу, если ты не будешь в больнице к 11, я сама позвоню Шунтаро и проконтролирую, чтобы ты поела. Если я увижу, что миска с рисом полная или в мусорном ведре…»
Она стонет в подушку. Ее мышцы болят от вчерашней прогулки, тело все еще чувствует себя так, будто движется под водой. Ни одна ее часть не желает выйти на улицу.
Да, ночная прогулка с Чишией была приятной, и да, ему удалось, как бы, отвлечь ее от всего, но у него нет суперспособностей. Он не может просто так выключить то, что с ней происходит.
Хамада снова пишет: Я серьезно.
Она кидает телефон на кровать рядом с собой, жужжание уведомлений затихает. Одеяло согревает ее тело. Она просто хочет остаться там. Боль в мышцах заставляет ее чувствовать себя оторванной от собственного тела. Ее руки, ноги, каждая часть тела кажется чужой.
Мысль о том, чтобы встретиться с кем-то, выйти на улицу, даже просто пойти в больницу… все это кажется слишком сложным. У нее нет сил.
Она слышит жужжание очередного сообщения от Хамады, но не отвечает. Вместо этого она сильнее прижимает подушку к голове, пытаясь отгородиться от мира.
Время идет, а она все еще там, все еще на том же месте, не двигается. Ее живот урчит, но она игнорирует это. Мысль о еде не вызывает интереса.
Байя не двигается часами. Солнечный свет в окне меняется в течение дня, но она остается свернувшись под одеялом. Входная дверь открывается, но ее разум слишком онемел, чтобы сразу заметить это.
«Байя», — кричит Хамада за дверью, ее голос ровный, но с ноткой беспокойства. «Я знаю, что ты там».
Тишина тянется мгновение, прежде чем дверь в комнату Байи скрипит и открывается. Хамада стоит в дверном проеме, скрестив руки и окидывает взглядом беспорядок. «Ты не пошла», — говорит она, не спрашивая, а просто констатируя очевидное.
Она не отвечает, тело словно из камня.
Хамада подходит ближе. «Я понимаю. Да. Но тебе нужно встать. Тебе нужно хотя бы попытаться».
Она даже не может заставить себя сесть. «Мне уже все равно», — шепчет она. «Я не знаю, для чего или для кого я это делаю».
Она помнит, что у нее был только один настоящий друг. За всю ее жизнь, только один. И он покинул ее.
Она была так уверена, так уверена, что, несмотря ни на что, они всегда найдут способ вернуться друг к другу. Это то, что она сказала ему, когда ей было восемь, и она все еще верила в это.
Но затем пришла худшая новость в ее жизни.
Сатоши усыновят.
И усыновят людьми, которые жили так далеко, что она могла бы считать его мертвым.
Сотрудники приюта назвали это счастливым концом. Они улыбнулись и сказали Сатоши, что ему повезло.
Они сказали, что у него наконец-то появилась настоящая семья.
Байя так не считала. Она считала это предательством.
Как только она услышала эту новость, она побежала прямо к нему, ворвалась в его комнату без стука. «Скажи мне, что это не правда».
Он едва оторвал взгляд от чемодана. «Правда».
У нее свело живот. «Нет. Ты не можешь уйти».
Сатоши вздохнул. «Юзуки…»
«Ты обещал», — вмешалась она, ее голос дрожал. «Ты сказал, что мы всегда будем знать друг друга».
«Я никогда этого не обещал».
«Тебе не нужно было этого делать!» Она протопала вперед, схватив его за рукав и встряхнув так, словно это могло что-то изменить. «Ты моя семья! Ты не можешь просто… просто оставить меня здесь!»
Сатоши молчал какое-то время. Он просто уставился на нее сверху вниз, его обычное непроницаемое выражение лица немного смягчилось.
Девочка прижалась к нему крепче. «Возьми меня с собой».
«Ты знаешь, что это так не работает».
«Мне все равно». Она яростно покачала головой, слезы навернулись на глаза. «Скажи им, что ты не пойдешь, пока они не возьмут и меня! Скажи, что я твоя сестра! Говори все, что тебе нужно, просто…»
«Юзуки». Его голос был резким. «Стой».
У нее перехватило дыхание. «Я…»
«Я не могу взять тебя с собой».
«Тогда не уходи».
«Я должен.»
Взгляд Байи затуманился от горячих, гневных слез. Она отпустила его рукав и вместо этого схватилась за его рубашку, прижавшись лицом к его груди.
«Пожалуйста.»
Он не оттолкнул ее, а просто стоял там, напряженный, неподвижный. И когда приемные родители наконец приехали, Байя устроила сцену.