Тав шла рядом с Астарионом по крепостным стенам, и их шаги гулко отдавались в тишине предвечернего воздуха. Впереди возвышалось внушительное здание дворца — ныне заброшенный пережиток могущества и ужаса. Несмотря на запустение, он по-прежнему производил внушительный эффект, его история была высечена в каждом камне.
Она вспомнила, как неоднократно бывала здесь одна, и каждый раз отчаянно искала хоть какие-то следы Астариона. В этих бесплодных вылазках она испытывала надежду и страх, а в безмолвных залах дворца эхом отзывались призраки её оставшихся без ответа вопросов.
Сейчас, когда она шла рядом с ним, держась за руки, к тому самому месту, которое символизировало его самые тяжёлые дни, её сердце окутывала сложная гамма эмоций. Это было нереально, почти иронично — входить в этот дворец вместе с ним, особенно по его собственной воле. Она украдкой поглядывала на него, наблюдая за каждым его движением, ожидая в любой момент увидеть на лице тень нерешительности или боли.
В голове всплыло воспоминание о том, как пять лет назад они вошли во дворец. Она помнила, как стремительно Астарион шёл вперёд, пытаясь отвлечься от ужасов своего плена. Тогда, оказавшись во дворце, его поведение всё больше менялось. Теперь, когда Астарион отпустил её руку и толкнул тяжёлые двери, стальная решимость, казалось, придала ему сил.
Внутреннее убранство дворца было таким же зловещим, каким она его помнила, — тёмным, заброшенным и со следами разграбления. Некогда великолепные залы и картины теперь были отмечены разрушениями, воздух был пропитан затхлым запахом разложения.
Когда они переступили порог погружённого в полумрак холла, по спине Тав пробежали мурашки, а гнетущая тишина окутала их, словно плотный саван. Она заметила, как Астарион сжал челюсти, как участилось его дыхание, а взгляд наполнился усталой печалью.
— Помню времена, когда в этом месте царила тьма иного рода, если можно вообще считать такие времена «лучшими», — нарушил он тишину. Взгляд скользнул по разорённой роскоши холла. — Прошло уже пять лет с тех пор, как я осмелился сюда вернуться.
— Я была здесь не так давно, — прошептала Тав, окинув помещение взглядом.
Его реакция была мгновенной, полной удивления и любопытства. — Была? Когда?
Её захлестнули воспоминания о тех одиноких поисках. — Приходила сюда несколько раз. В поисках тебя, — призналась она, сделав несколько шагов вперёд, и проследив пальцами историю, вытравленную в покрытых пылью перилах. — Каждое посещение открывало всё более глубокие слои запустения, но при этом казалось, что это место не занято другими. Возможно, слухи о привидениях, которые я озорно посеяла, подкреплённые иллюзорной магией Гейла, отпугнули любых потенциальных нарушителей.
В его взгляде читалось изумление и восхищение.
— Зачем ты это сделала? — озадаченно поинтересовался он.
Тав лишь беспомощно пожала плечами. — Просто… мне так показалось правильным.
Когда она пошла дальше, присутствие Астариона, казалось, окутало её, его шаги повторяли её собственные, пока они не погрузились в общую тишину. Она заметила, что его взгляд прикован к двери, ведущей в большой зал, а на лице застыло задумчивое выражение. На мгновение показалось, что его сковали невидимые мысли, воюющие с воспоминаниями, видимыми только ему.
Затем, решительным движением, Астарион схватил её за руку, его прикосновение было как электрический разряд. Они обогнули парадный вход в главный зал, остановив свой выбор на лестнице, ведущей вниз.
— Когда-то Петрас положил глаз на это место. Мне тогда было плевать, лишь бы не мучиться с возвращением. Но сейчас невольно приходит в голову мысль, что, возможно, он уже тогда что-то планировал, — мрачно заметил он.
Они бродили по тёмным коридорам, окутанные тишиной, которая казалась почти осязаемой. В воздухе витала пыль, коридоры и двери, ведущие в покои, шептали истории об опустошении и смерти.
— Когда мне предложили стать вампиром, на мгновение показалось, что мне повезло. Я думал, что стану могущественным, что буду вызывать уважение и страх. И в первую очередь я хотел отомстить своим убийцам… — Он разразился пустым, лишённым всякой радости смехом, который эхом отразился от стен.
Эльфийка внимательно взглянула на него. Он исследовал каждый уголок, каждую дверь, каждый поворот, как будто они ассоциировались с разными воспоминаниями.
Астарион нахмурился, и на его лице появилась горькая усмешка. — Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что именно Касадор организовал мою скорую смерть, только чтобы сыграть роль спасителя и предложить мне этот грёбаный «второй шанс».
Тав слушала его с жадным вниманием, прекрасно зная его историю, но чувствуя, что сегодня она раскроется по-другому. Казалось, что ему нужно было рассказать о некоторых вещах не только для того, чтобы поделиться, но и для того, чтобы перестроить их в своём сознании, переписать пересказ своего прошлого в книгу, которую можно было бы, наконец, закрыть и поставить на полку, завершив главу.
Астарион глубоко вздохнул. — Я с самого начала чувствовал его влияние. Слепо следовать за ним после моего обращения казалось противоестественным, — он замолчал, его рука в перчатке слегка коснулась стены, словно ища утешения в холодном камне. — Как только мы вошли в это поместье и за нами закрылись двери, я почувствовал неизбежность своего выбора. Этот момент в моей судьбе стал решающим. — Он сжал руку в кулак и в отчаянии ударил по стене. Раздробленные камни посыпались на пол с тихим стуком.
Он повернулся к Тав и посмотрел на неё взглядом, в котором читалась вся тяжесть его мучений, а затем пошёл дальше: эхо его шагов по холодному каменному полу дополняло его рассказ, каждый напоминал о пути, по которому он был вынужден ступать, — пути, который привёл его сюда, в самое сердце его кошмаров.
Девушка шла поодаль, оказывая молчаливую поддержку.
Она не перебивала его, просто была рядом.
— Это парадокс, — задумчиво произнёс Астарион. — В глубине души так яростно выступать против чего-то, но в то же время этому подчиняться. Словно ты втянут в битву внутри собственного разума, а твоё тело и воля уже тебе неподвластны. — Его голос, полный боли и сожалений, эхом разнёсся по холодным пустым залам, рисуя яркую картину перенесённых им мучений.
Он остановился перед большой комнатой, которая ранее принадлежала дочери Леона. Астарион осмотрел помещение, прослеживая взглядом следы жизни, когда-то протекавшей в этих стенах.
— Он говорил о «семье» — термин настолько циничный, что едва ли нуждается в приукрашивании, — произнёс он с ядовитой ясностью. — И всё же мы оказались в плену этого понятия, наши действия диктовались мнимой ему преданностью. Любое несогласие встречалось… чрезмерным… «вознаграждением». — Боль в его голосе пронзила подобно ножу.
Она даже представить себе не могла, как ужасно быть наказанным за стремление к свободе, как страшно быть запертым в клетке и голодать в назидание за непослушание. У неё сердце разрывалось, когда она смотрела на него, проходящего по этой дорожке воспоминаний.
Астарион вернулся в коридор и поравнялся с Тав у дверного проёма. — Мы все пытались сопротивляться, каждый по-своему. Но Касадор был беспощаден, наказывая за неповиновение с не знающей границ жестокостью.
Он бросил на неё затравленный взгляд и снова двинулся вперёд, минуя комнату за комнатой. Переживая одно воспоминание за другим. Казалось, с каждым шагом он всё глубже погружался в бездну своих мучений. В шрамы, изуродовавшие его душу, в раны, нанесённые не только телесными наказаниями, но и психологическими кандалами, которые связали его с чудовищем.
— После моей последней попытки восстать он заточил меня и целый год морил голодом. Это был его способ сломить меня, подавить любую искру неповиновения. И всё же, не смотря на то, что я ему подчинился, ненависть к себе только росла, оставаясь постоянным спутником во тьме. Потом, день за днём, год за годом, я начал к этому привыкать, пока это не стало частью меня, — он смотрел вдаль, его голос и руки начали дрожать от эмоций.
Сердце Тав болело за него, её собственные эмоции превратились в бушующее море, пока она слушала его рассказ. Тяжесть его переживаний, глубина боли — всё это рисовало картину того, кто пережил немыслимое, кто находился на грани забвения.
Спускаясь на нижние этажи дворца, они методично обследовали комнату за комнатой. — Помнишь, как ты убедила Гоуди рассказать нам, как пройти к главному входу, сказав, что хочешь передать меня Касадору? — с лёгким смешком в голосе произнёс Астарион.
Слабая улыбка тронула губы Тав при этом воспоминании: — Я испугалась, что убей мы его, то грохот его осыпавшихся костей нас выдаст.
С напряжением, от которого сжались челюсти, он процедил сквозь стиснутые зубы: — Хотел бы я услышать этот звук сейчас. — Слова, пронизанные неподдельными эмоциями, повисли в воздухе.
Разговор прервался, и между ними повисло тяжёлое молчание, пока они осматривали руины того, что когда-то было гостевыми покоями. Некогда пышно украшенные, они теперь были разрушены, их элегантность утрачена из-за времени и запустения. Спальни, которые когда-то, возможно, хранили секреты и искушающие слова, сейчас были лишь отголосками прежнего, а опрокинутая мебель и порванные портьеры создавали мрачную картину разрухи.
Астарион остановился перед покоями и, сжав кулаки, посмотрел на выпотрошенные подушки и порванные балдахины. По его лицу пробежала тень. — Здесь… — начал он слабо, но тут же замолчал и тряхнул головой.
Ему не нужно было ничего говорить. Эльфийка и сама поняла, что происходило в этих покоях. Мужчина отступил на несколько шагов и вернулся к Тав. — Давай продолжим, — прошептал он ей. Она хотела поймать его взгляд, что-то в нём прочитать, но в глаза он не смотрел.
Вместо этого Тав медленно кивнула и последовала за ним.
Затем Астарион снова привёл их наверх. — Вернувшись сюда пять лет назад, я вспомнил всё. Чем ближе я подходил, тем больше боялся снова попасть под его власть. Что, если бы я не смог ему противостоять? Что, если всё, что у меня было, закончилось бы тем, что я снова поддался? — рассуждал он.
Тав почувствовала укол печали.
Тогда, она видела, что с ним что-то происходило, что-то было не так. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понять, что он привык скрывать свою настоящую боль и чувства под яркой маской и шутками. И здесь, пять лет назад, маска начала спадать. На его лице читался неприкрытый страх.
Астарион направился к парадным дверям. Тав, не отставая, оставалась рядом с ним, неизменно оказывая поддержку.
Войдя в большой бальный зал, она была поражена разительным контрастом между воспоминаниями и реальностью. Некогда роскошные люстры, свисавшие с потолка с величавой элегантностью, сейчас валялись на полу, разбитые вдребезги. Их кристаллы, когда-то сверкавшие на свету, потускнели от пыли и неухоженности, отражая утраченное великолепие зала, подобно разбитым мечтам.
Голос Астариона прорезал тяжёлую тишину, полный презрения и брезгливости. — Это была его сцена, — указал он рукой на окружающую их пустоту. — Грандиозные балы Касадора… жуткое зрелище, где элита и обречённые танцевали вместе. Мы, невольные пешки, смешивались с гостями, отмечая очередных жертв, притворяясь знатью.
Сердце Тав упало, когда Астарион с леденящей душу прямотой поведал о произошедших событиях. — Всё это было жуткой игрой, — заявил он, не отрывая взгляда от разрушений. — Каждое торжество — лишь завеса для охоты. Мы заманивали в ловушку несчастные души, прельщённые богатством, не догадывающиеся о кошмаре, в который они попали, — тихо прорычал он. — У некоторых хватало отваги, даже безрассудства, умолять нас об этом — об укусе, об объятиях смерти. Как будто это был великий дар. Вершина экстаза.
Тав могла только представить, каких мучений стоило Астариону участвовать в этих сборищах против своей воли, какое внутреннее сопротивление он испытывал при совершении чудовищных поступков, к которым его принуждали.
Астарион ходил по залу с затравленным взглядом, словно призраки тех ночей затаились и тянулись к нему. — За каждым смехом скрывалась ложь, за каждым жестом — смертный приговор. Всё это — обманчивая, кровавая игра, прикрытая притворной вежливостью, — продолжил он низким голосом, полным отвращения и гнева. — А сейчас…
Тав протянула руку и нашла его ладонь, нежно и успокаивающе проведя по ней пальцами. — А сейчас это просто зал, — ласково сказала она.
Астарион посмотрел на их переплетённые пальцы, и в его взгляде мелькнуло слабое тепло. — Да. Просто зал, — согласился он едва слышно, хотя тени в его глазах свидетельствовали о бурных попытках разорвать связь с навязчивыми воспоминаниями.
Наблюдать за тем, как терзается Астарион, было для неё испытанием. Каждое воспоминание, которое он вскрывал, казалось, обжигало его изнутри, оставляя невидимые отметины, которые были слишком заметны её чуткому взгляду. От его рассказов дворец становился всё более гнетущим, как будто сам воздух становился плотнее под тяжестью откровений.
Она не могла смириться с тем… что это причиняло ему боль в тысячу раз сильнее, а он мог говорить об этом, восстанавливать это в памяти.
— Все те соблазнённые души… их судьбы были предрешены в этих самых стенах, — мрачно размышлял Астарион. — Ирония судьбы, правда? Мы думали, что они служат только пищей для ненасытного голода Касадора, хотя на самом деле были заточены в тенях этого проклятого места.
При мысли о подземельях, заполненных не просто жертвами безжалостного вампира, но отродьями, которых оставили на произвол судьбы, помутилось в голове.
Астарион отвёл взгляд, его силуэт резко контрастировал с мрачным окружением.
— После смерти Касадора Подземье превратилось в сущий ад, — продолжил он, понизив голос почти до шёпота. — Бесконечная череда голода и конфликтов, каждый день борьба за выживание среди тех, кто был предоставлен сам себе. Чувство отчаяния было осязаемым, постоянным спутником в бесконечной тьме.
Астарион отпустил руку Тав, отстраняясь от неё и направляясь в величественную обветшалую комнату. Некогда пышная драпировка, украшавшая потолки, теперь превратилась в лохмотья, валявшиеся на каменном полу. Тяжёлые бархатные шторы, остатки былой элегантности, всё ещё висели на высоких окнах; их плотная ткань была полна нерасказанных историй.
Неторопливым движением, которое отражало его внутреннюю решимость, Астарион точно взмахнул кинжалом, нанося удар по занавесям. Синие камни кинжала Суссура сверкнули таинственным светом, напоминая об их прошлых приключениях, которые теперь были использованы для этого акта очищения. При каждом порезе куски ткани падали на землю, поднимая скопившуюся за годы пыль, которая попадала в косые лучи света, проникавшие теперь в комнату.
Лучи заходящего солнца просочились сквозь щели внутрь, окрашивая пространство в преображающий золотистый оттенок и заливая всё мягким светом.
Среди каскада ткани и вихря пыли Астарион выглядел как вырезанная из самой сути стойкости и печали фигура, а солнечный свет отбрасывал его длинную тень на пол.
Он остановился, отвернувшись к окну, и погрузился в объятия солнечных лучей. Вокруг него пылинки исполняли безмолвный балет в лучах солнца, окружая его ореолом света. Сцена была завораживающей — момент безмятежной красоты среди разложения, символизирующий перемену во времени, когда прошлое и настоящее словно сошлись.
Тав наблюдала за ним, и у неё перехватывало дыхание от молчаливого ожидания. Разворачивающаяся перед ней сцена, исполненная почти неземного величия, будто молила сохранить её не только в недрах памяти, но требовала запечатлеть и увековечить на холсте, где её глубокую красоту можно было бы пересмотреть и ею же проникнуться.
После короткой паузы Астарион повернулся и протянул Тав руку. Без колебаний она подошла к нему, сокращая расстояние. Когда она приблизилась, тёплые золотистые лучи солнца окутали её, заключив в сияющие объятия, как нежное напоминание о надежде среди разрушений.
Они стояли вместе, смотрели в окно, залитое угасающим светом дня, и казалось, что мир снаружи обещает перемены.
— Подземье не прощает; оно безжалостно, и оно кишело вампирами, всеми, кто сбежал из этого замка, — пробормотал он. — В то далёкое время, среди голода и страха, шла борьба не только за выживание, но и за некое подобие порядка.
Тав живо вспомнила тёмные, разросшиеся пещеры Подземья — место, и без того чреватое опасностями, а теперь ещё и наводнённое вампирами, впавшими в безумие.
— Какое-то время груз ответственности казался непосильным. Это я… освободил их, — продолжал Астарион, и мягкость его шёпота едва рассеяла тишину. — Я чувствовал себя… потерянным. Как будто это я должен был повести их за собой, направить к какому-то спокойствию. Но как? Я был таким же потерянным, как и они, — ребёнком, переродившимся во тьме, пытающимся справиться с реальностью…
Услышав, как Астарион рассказывает о своей жизни в Подземье — периоде своей жизни, о котором она знала так мало, — она была потрясена. Это был редкий взгляд на то время, когда он тоже блуждал в поисках цели среди этого хаоса.
— Когда ты рассказал мне о Подземье, — неуверенно начала Тав, — я и представить себе не могла… Я не знала, как всё было.
Астарион встретился с ней взглядом, в глубине его глаз бушевала буря эмоций. — Это было не просто выживание среди таящийся во тьме опасности, — признался он. — Это было столкновение с тем, в кого мы превратились без железной, направляющей хватки Касадора. Обитель чудовищ. Жестокий, безжалостный хаос, который испытывал на прочность каждого из нас.
Это открытие потрясло Тав до глубины души. Она подозревала, что путь Астариона был полон трудностей, но глубина его одиночества, тяжесть вины и ответственности, которые он испытывал за тех, кого считал своими непреднамеренными жертвами — этого она до сих пор полностью не осознавала.
Когда Астарион повёл её ко входу в личные покои Касадора, эльфийка испытала дурное предчувствие. Тяжёлая и величавая дверь стояла как молчаливый страж тайн, сокрытых за ней. Но Астарион распахнул её с такой лёгкостью, что по спине пробежали муражки, и девушка увидела спрятанный внутри сложный механизм лифта — воплощение инноваций и безумия.
Сам лифт резко отличался от остальной части замка: его дизайн был элегантным, но в то же время зловещим. Витиеватый кованый узор обрамлял конструкцию, и, когда они вошли внутрь, Тав не могла не провести пальцами по прохладной гладкой поверхности резных панелей, украшавших интерьер. Пространство не было тесным, но Астарион держался близко, и она ощущала его напряжение.
Лифт двинулся. Пока они спускались всё глубже в недра замка, её не покидало ощущение, будто они пересекают невидимую грань, вступая в область, где столкнутся прошлое и настоящее с непредсказуемым исходом.
Когда лифт остановился, двери распахнулись, открывая коридор, который, казалось, бесконечно тянулся во тьму. Воздух здесь был прохладнее, а тишина — гуще. Повсюду витал запах отчаяния, и каждая тень казалась живой, словно отголоски измученных душ. Это было сердце тьмы, место, где жизнь превращалась в нечто ужасное.
Астарион уверенно зашагал по лабиринту коридоров. Подземелье представляло собой мрачную галерею жестокости и амбиций Касадора, каждый подвал служил жутким напоминанием о невольном соучастии отродий в грандиозном замысле их хозяина. Вместо того, чтобы даровать милосердную смерть, Касадор обрёк эти души на вечное рабство, лишив их человечности в обмен на место в своём мерзком ритуале.
Тав почувствовала, как холод пробирает её до костей, а тьма окутывает их, словно осязаемый саван. Тишину этого места нарушало лишь отдалённое, скорбное эхо похожее на звон цепей или тихие, отчаянные стоны давно умерших жертв.
Голос Анкунина прорвался сквозь гнетущую атмосферу, и в его словах прозвучало сожаление. — Увидеть их тогда, пять лет назад… это потрясло самые основы того, чего, как мне казалось, я хотел. Завершить ритуал вместо него, забрать его силу себе… Я не знал, что делать, — мучительно признался он. — Я видел масштаб своего собственного участия, пусть и под его влиянием.
— У тебя не было выбора, ты делал то, что должен был, — мягко напомнила ему Тав, успокаивающе положив руку на плечо.
Астарион взглянул на неё, и в его глазах отразилась буря эмоций. — Знаю, — признался он печальным шёпотом. — Но от этого не легче.
Он был пешкой в игре, гораздо более жестокой, чем кто-либо мог себе представить, его поступки диктовались силой, неподвластной его контролю. И всё же вина, которую он нёс, тяжесть изменившихся или оборванных его руками жизней, сковывали его сердце цепью, которую она хотела, чтобы он наконец разорвал.
Пока они шли по подземелью, каждый шаг казался Астариону путешествием по его личному аду.
Внезапно его шаги затихли, заставив остановиться и Тав, от чего её сердце замерло где-то в горле. — Я должен тебе кое-что рассказать, — сообщил он неожиданно серьёзно.
Тав нахмурилась. Ей не нравилось, когда кто-то начинал фразу подобным образом, но она выдавила слабую улыбку.
В воздухе чувствовалось напряжение, и Тав заметила, как преобразились черты лица Астариона. Его обычно уверенная в себе манера поведения сменилась чем-то более уязвимым. Тусклый, дрожащий свет факелов отбрасывал глубокие тени на его лицо, выделяя морщины на лбу и плотно сжатую челюсть.
— Ладно… что такое? — с беспокойством и любопытством в голосе спросила Тав.
Астарион отвёл взгляд, и эта мимолётная попытка бегства не осталась незамеченной. — Ты помнишь… Себастьяна? — наконец-то прошептал Астарион, едва слышно, будто произнесение этого имени вслух могло каким-то образом вызвать нежелательную реакцию.
Тав почувствовала лёгкое удивление при упоминании этого имени, которое переплеталось с его воспоминаниями о времени, казавшемся одновременно далёким и неприятно близким. Она кивнула, давая знак Астариону продолжать, и сердце забилось в настороженном ритме о рёбра, готовясь к неизвестному.
Астарион глубоко вздохнул, словно собирая остатки решимости, прежде чем отважился признаться. — После того как мы… после того, как мы с тобой расстались, спустя год после того, как я убил Касадора… Я сблизился с Себастьяном, — произнёс он, осторожно подбирая каждое слово.
Это признание повисло между ними, как откровение, открывшее дверь в ту главу жизни Астариона, о которой Тав и не подозревала. Она молчала, переваривая информацию, её мозг лихорадочно соображал, пытаясь сложить воедино смысл его слов.
Анкунин ждал, не сводя взгляда с Тав, и в его глазах читалась ранимость, безмолвная мольба о понимании.
Мысли Тав вернулись к их разговору, состоявшемуся несколько недель назад, когда тема деликатно коснулась вопроса о значимых людях. Его откровенность потрясла её до глубины души. И теперь она поняла, что Астарион говорил о Себастьяне.
Невольно Себастьян, отмеченный как одна из самых первых жертв Астариона, стал причиной его восстания. Стремясь к самосохранению, Астарион решил вычеркнуть воспоминания о мужчине из своих воспоминаний, пока тот не появился вновь, словно тень, в этих самых подземельях.
Осознание того, что Себастьян и Астарион заново обрели друг друга, образовав связь среди теней забытых воспоминаний, глубоко встревожило Тав. Она заметила, что борется с бурей эмоций, испытывая шок и неожиданную ревность, в которой ей было стыдно признаться.
Тот факт, что эта связь возникла в то время, когда они с Астарионом не были связаны между собой судьбами, мало чем помог облегчить горечь этого откровения. Ревности в их ситуации не было места — ведь их отношения с Астарионом давно прекратились.
Себастьян был рядом с ним в минуты уязвимости, возможно, помогал ему ориентироваться в бурных морях свободы, пока сама девушка тщётно искала его. Себастьян был с Астарионом в те моменты, когда она отчаянно тосковала по нему. Осознание этого причиняло острую боль. Осознание того, что Астарион разделял что-то важное с кем-то ещё, было горькой пилюлей, которую пришлось проглотить.
Тав потребовалось мгновение, чтобы осознать тяжесть признания Астариона, молчание между ними растянулось, как пропасть, ожидающая, когда через неё перекинут мост.
— Понятно, — начала она, тщательно соблюдая нейтральность тона, пытаясь скрыть водоворот чувств и мыслей, которые боролись за ясность под поверхностью. — Должно быть, это было… сложное и трудное время для тебя, Астарион. — Её речь была наполнена сочувствием, а выбор слов был пронизан скрытым смятением. — Я рада, что ты нашёл кого-то, кто был рядом с тобой в это время.
Признание было горько-сладким на вкус. Да, она должна была почувствовать облегчение от того, что Астарион не был одинок в свои самые тёмные минуты, что кто-то был рядом, чтобы утешить его.
Но вместо утешения в ней поселилась глубокая печаль, сопровождаемая чувством самобичевания. Как же она не смогла стать его опорой, когда он нуждался в ней больше всего? Мысль о том, что она отпустила его, чтобы он встретился лицом к лицу со своими демонами без неё, наполнила её щемящим сожалением.
Глаза Астариона встретились с её. — Сказать, что это было непросто, значит преуменьшить, — пробормотал он. Эльф слегка сократил расстояние между ними, и Тав почувствовала острую боль в сердце.